Томас Гив – Мальчик, который нарисовал Освенцим (страница 16)

За раздачей супа следовал двухчасовой комендантский час, во время которого лагерь погружался в послеобеденный сон. Потом, за исключением тех, кто спал до наступления следующего утра, мы просыпались от голода, который подталкивал нас что-нибудь «организовать».

Поэтому до вечера мы бродили по лагерю в тщетных и унылых поисках. Положение наше усугублялось еще и тем, что если бедность и голод не были заметны, то достаток и зажиточность бросались в глаза. Мы не замечали того, что чувствуют наши товарищи по несчастью, мы видели только продуктовые посылки избранных. Взгляды узников подолгу задерживались на высокомерных семьях эсэсовцев, которые, будто насмехаясь над нашей безнадежностью, совершали неторопливые воскресные прогулки по другую сторону забора.

Единственным утешением воскресенья был долгий и крепкий сон.

Власти разрешили нашей школе обзавестись собственным врачом, чтобы хоть как-то уменьшить загруженность лазарета в вечерние часы, когда из-за большого наплыва больных многим приходилось отказывать в помощи. Мы были благодарны, ведь любой визит в лагерный диспансер был сопряжен с риском для жизни. До нас ведь тоже доходили слухи о врачах СС, которые использовали подростков в качестве морских свинок для своих экспериментов. Немногие из тех, кто попал к ним, вернулись обратно.

Наш доктор – еврей из Бельгии, в прежние дни работавший медбратом, отличался добрым нравом и заботился о нас как о родных. В углу на чердаке он устроил маленькую лавочку. Время от времени мы оставляли горы влажных кирпичей и тайком пробирались к нему. Многие из нас наведывались на чердак раз в неделю: кому-то и правда нездоровилось, а кому-то просто нравилось, как он говорит:

– Прочь, маленькие негодники, все с вами в порядке, вы до ста лет доживете.

Его арсенал состоял из подноса с мазями самых разных цветов. Он позволял нам самим выбирать ту, что больше нравится:

– Малыш Йендро, – добродушно обращался он к проходившему мимо цыганскому мальчику, – посоветуй очень больному Янеку, какого цвета мазь лучше всего помогает от кожных болезней.

Мы заботились о том, чтобы у него всегда была работа, потому что благодаря ей наши жалобы не доходили до ушей эсэсовцев. С ним мы чувствовали себя как дома и могли на него положиться.

Как только у него выдавалась свободная минутка, он сразу же отправлялся «организовывать» лекарства. Иногда его друзья из госпиталя отсыпали ему витаминов в таблетках, и ему безмерно нравилось раздавать их нам.

– Только для тех, кто не получает посылки из дома, – громко объявлял он, зная, что кроме пятерых поляков, почта больше никому не приходит.

Не в силах превозмочь голод, я решил разыскать Кединга, друга семьи, чье внезапное появление в карантинном блоке наделало много шуму.

Каждый вечер в свободное время я слонялся перед третьим блоком в надежде хоть мельком его увидеть. Третий блок был поделен на небольшие, но уютные комнаты, в которых жили узники, представлявшие особый интерес для СС, капо и преступники, отбывавшие сроки еще в довоенной Германии. Ни один простой узник, даже если бы его пригласили, не осмелился бы зайти внутрь. Не заходил туда и я. Ну вот однажды Кединг появился и рассказал мне о себе.

– Ты удивишься, узнав, как я здесь оказался. Это дело семейное. Как ты помнишь, у меня была своя лавка, и вот в один прекрасный день из кассы пропали деньги. Я заподозрил жену, сказал ей об этом, и мы поссорились. Она заявила, что пожертвовала деньги в Национал-социалистический фонд благосостояния, но я так рассердился, что это уже не имело значения, и я проклял и ее, и фонд. Она ушла от меня, но, само собой, рассказала кому-то об этом инциденте, потому что вскоре меня обвинили в «чудовищном» нападении на партийные институты. И вот я здесь. А теперь, – продолжил он с легкой грустью в голосе, – они собираются отправить меня обратно. Видимо, мое многолетнее членство в партии произвело на них впечатление, особенно на фоне того, какая мрачная картина сложилась в Германии.

Кединг познакомил меня со своим другом – немецким преступником пугающей наружности.

– Мой приятель позаботится о тебе, когда меня отпустят. Запомни его имя и номер блока. Будет нужен совет – отправляйся к нему.

Кединг спросил, люблю ли я сладкое. Ответ, разумеется, был утвердительным, и мы договорились встретиться на другой день.

После вечерней переклички я, не теряя времени, рванул к блоку № 6. Кединг уже ждал меня с мешком слипшегося от влаги коричневого сахара.

– Это все, чем я могу тебе помочь, – с сожалением сказал он, – но чтобы достать его, пришлось проявить смекалку. Раз в неделю в конце рабочего дня мне разрешают взять большую банку с кофе для немецких узников из третьего блока. На кухне для солдат СС я засыпаю в кувшин сахар и заливаю его кофе. Вернувшись в блок, я сцеживаю жидкость. Вот тебе и сахар.

Я сжимал в руках ценный дар и чувствовал себя нищим, которому подали золотую монету, но мне было слегка не по себе при мысли о том, как я буду стеречь это сокровище.

– Прощай, – крикнул занятой благодетель, направляясь к себе в комнату. – На следующей неделе я еду домой. Удачи, малыш.

Как только я вернулся в свой блок, меня тут же обступили соседи. В концентрационном лагере о сахаре никто и не слышал. Каждый хотел попробовать. И отказать им я не мог, ведь все мы были попрошайками.

Оставшийся сахар я разделил между четырьмя участниками продовольственного пакта. А своим сахаром я поделился еще с несколькими ребятами. Он исчезал очень быстро, но нам все равно потребовалось два дня, чтобы съесть все без остатка. И, несмотря на сытые желудки и радость от того, что во рту сладко, вскоре на меня посыпались жалобы.

– Ты зарабатываешь себе очки за наш счет, – сказал кто-то с укоризной. – Ты не имел права раздавать наш общий сахар.

Уже позже кто-то поведал мне совсем другую историю о прошлом Кединга. До 1933 года наш друг, судя по всему, увлекался скаутским движением. Будучи местным лидером, он собирал у себя дома небольшой отряд мальчиков-скаутов. После того как он предстал в суде по обвинению в однополых отношениях со своими подопечными, эти собрания прекратились. Потом к власти пришел Гитлер, Кединг облачился в коричневую форму штурмовиков, и какое-то время дела у него шли хорошо.

Но мне не давал покоя вопрос, почему он тогда отбывал наказание как политический преступник. Возможно его выцветший красный треугольник был вовсе и не красным, а розовым – такие нашивки носили осужденные за гомосексуальность. Этим можно объяснить и его интерес ко мне, и его нежелание, чтобы кто-нибудь видел нас вместе перед самым освобождением.

А эшелоны с новыми узниками все прибывали и прибывали. Это означало, что кого-то из нас переведут в другой лагерь, чтобы освободить места.

В таком случае мы должны были попасть в Биркенау и работать каменщиками. Но оттуда до леса, в котором стояли замаскированные газовые камеры, было всего пять минут езды. И мы это отлично знали. Знал и старший по блоку, которому предстояло выполнить болезненную процедуру отбора.

Мы построились в шеренгу. Нас было на сотню человек больше, чем нужно. Первыми, даже не поднимая взгляд, старший по блоку назвал имена смутьянов. Поляка, который промышлял на черном рынке, цыгана, у которого был слабый мочевой пузырь, ребят с заразными заболеваниями кожи головы, крайних националистов и тех, кто спал, не снимая носков. Затем он прошел вдоль строя. В безвыходной ситуации он указал на тех, кто, по его мнению, сможет сам о себе позаботиться.

Тем вечером мы остались в своих штубах. Весь ужас того, что произошло, погрузил нас в молчание. Наш дух был подорван. От Малого Берлина остались только Светлый Герт, Малыш Курт, его высокий тезка, мой друг Бойкий Герт и я. Салли и Джонатан, члены нашей банды, ушли. Мы даже не понимали, повезло ли нам.

Прошло всего каких-то восемь месяцев с того случая, когда подростков собрали в школе каменщиков, а затем всем блоком вместе с наставниками перевели в Биркенау, и больше от них вестей не было. Ни в чем не повинные мальчишки и мужчины, у каждого из которых было имя, просто исчезли.

Глава 8

Выживание

Малыш Курт доставлял нам много хлопот. Он родился в семье уважаемых берлинских интеллектуалов, был избалован и ничего не знал о мире. А потом и вовсе начал вытворять такое, что возникали сомнения в его вменяемости. Мы честно старались о нем заботиться.

Ему нравилось изводить нас, учителей и старших по бараку песенкой про девушек, которой, если быть честным, мы сами его и научили. Как-то раз из соседнего блока донеслось его фальшивое пение, за которым последовали восторженные аплодисменты. Должно быть, он добился того, чего хотел, ведь в награду ему вручили миску с супом.

Другой не поддающейся искоренению странностью Малыша Курта была привычка плевать в любого, кто над ним подтрунивал. Он выглядел забавно, и нам казалось вполне естественным время от времени подшутить над ним. Он и сам признавал, что похож на «жопу с ушами». Но в противники, от которых нам предстояло его защищать, он, к несчастью, выбрал крупных и сильных украинцев.

Большинство охранявших нас эсэсовцев были выходцами из фашистских стран, таких как Польша или Словакия. И хотя они должны были воплощать «германскую славу», немецкий они знали так же плохо, как и их соотечественники-заключенные. Может, это оттого, что и они прониклись ненавистью к языку своих хозяев.