Томас Гив – Мальчик, который нарисовал Освенцим (страница 15)

– Да, все это не кончится добром для Германии, равно как и для нас, – часто говорил он.

Леопольд Вайль по прозвищу Полди был швейцарским евреем, которого арестовали во Франции. Его мать подала прошение об освобождении, и после продолжительного ожидания была намечена дата его отъезда в Швейцарию. Но за несколько дней до выхода на свободу его перевели в одиночную камеру. Полди обвинили в «шпионаже в пользу иностранных государств», что, несомненно, стало бы правдой, окажись он на свободе. Полди отослали в штрафной отряд, и больше я о нем не слышал.

Старшим по комнате у нас был субтильный немецкий еврей Зиги, чьи прошлые преступления вылились в долгие годы концентрационных лагерей. В одном из них еще до войны, работая в машиностроительном цехе, он потерял одну руку и сильно повредил другую. Каждое утро в пять часов, едва стихал пронзительный сигнал к подъему, он пробегал по комнате с воплем:

– Подъем! Подъем!

Культей он умудрялся стаскивать с нас одеяла и иногда лил воду на наши сонные лица. Мы восхищались его проворностью и винили в этом душе поутру только собственную лень. В конце концов эти шалости даже начали нам нравиться. Мы, соотечественники Зиги, очень старались завоевать его расположение, но наши попытки не увенчались успехом. Он не отступал от принципов всеобщего равенства.

Самым юным из наставников был Элло, помощник старшего по комнате. Этот крепкий парень любил рассказывать нам истории о своих любовных похождениях, каждая из которых заканчивалась словами: «Отпусти меня, Элло, ты свинья», пропетыми на мотив его любимой польки «Розамунда».

В 19 лет словацкий солдат Элло, готовый к отправке на Восточный фронт, стоял в строю на железнодорожной станции. Там же присутствовали и агенты гестапо. Они зачитали имена евреев, разоружили их и отправили прямиком в Освенцим. Среди них оказался и Элло.

Постепенно мы привыкли к лагерному распорядку.

В пять утра воздух пронзала лагерная сирена, вырывавшая нас из объятий теплого и блаженного забытья. По всему Освенциму тысячи коек начинали трястись, заполняя пространство соломенным снегом и поднимая клубы пыли, словно то были наши бесплотные мечты.

Тысячи узников направлялись в переполненные уборные, чтобы опорожнить кишечник и смочить водой свои иссохшие руки и бритые головы. По возвращении в блоки они заваривали то, что получается из желудей, если их залить кипятком. На вкус неплохо, даже для тех, у кого в заначке не был припрятан примятый кусок вчерашнего хлеба.

Потом наступало время заправлять постели: матрасы из соломы тщательно разглаживались, а потому казались плотными и аккуратными, как того требовала строгая немецкая дисциплина. Третий рейх придавал огромное значение процессу «заправки коек» и порой отправлял своих агентов в качестве наблюдателей. Они прекрасно осознавали чудовищную разницу между сроком износа мебели фюрера и продолжительностью жизни заключенного, который на ней спал.

К шести утра в блоках уже никого не было – все узники разбивались на рабочие бригады, или Commandos. Пятнадцать минут спустя эти отряды строем, маршируя мимо сцены, выходили из ворот. Работники блоков и восемьдесят учеников школы каменщиков оставались на территории лагеря.

В полдень удар колокола возвещал о начале обеденного перерыва. Из кухни приносили огромные деревянные бочки с супом. Литром этого варева можно было заполнить желудок, не более того, и лишь раз или два в неделю нам давали добавку, и я худо-бедно наедался.

Часовой перерыв в середине дня мы тратили на хождения по лагерю в надежде «организовать» что-то съестное. «Организовать» означало получить что-нибудь путем уговоров или воровства. Если вы выглядели очень жалким, то сердобольный штубовой, которому выдали большой чан и чьи протеже находились за пределами лагеря, мог угостить вас миской супа.

Остальные под предводительством украинцев совершали налет на вонючую свалку гниющих кухонных отходов. Нас прогоняли, но мы все равно возвращались и просовывали через ограду длинные заточенные прутья, в надежде подцепить ими заветное сокровище: заплесневелый хлеб, кочан гнилой капусты и картофельные очистки. Я часто вспоминал о том русском военнопленном из беззаботного Берлина. Если удавалось выловить что-нибудь стоящее, то вы становились всеобщим любимчиком и все просили поделиться с ними добычей.

В час дня снова звучала сирена, и мы шли считать уложенные кирпичи и часы до ужина.

В 5:45 начинали возвращаться перепачканные в грязи и утомленные рабочие бригады.

В 6:30 начиналась перекличка. Обычно она длилась от 15 минут до часа.

После переклички мы разбредались по блокам, где нам выдавали вечерний паек, а потом всем узникам полагались два часа на «личные нужды».

Большинство подростков тратили их на поиски потенциальных благодетелей, которые могли помочь «организовать» побольше еды. Некоторые чинили форму или пользовались тем, что уборные были почти свободны. Другие выстраивались в очередь перед диспансером или убаюкивали себя музыкой, которая доносилась с репетиции оркестра, и постепенно погружались в мир фантазий. Были и такие, кто искал себе друзей, которые смогли бы просветить их по самым разным вопросам: от «организации» вещей до политики. Из других изматывающий рабочий день высасывал весь интерес к миру, и, проглотив свой паек, они шли спать.

У обитателей Малого Берлина было мало друзей и еще меньше соотечественников, поэтому мы оставались в блоке. Темный Герт и Джонатан были молчаливыми ребятами, поэтому чаще всего они просто сидели на своих койках и наблюдали за остальными. Великан Курт, из-за внушительного телосложения ощущавший голод острее, чем мы, организовал маленькое предприятие по починке носков. Орудуя драгоценной иголкой, он поддерживал общую атмосферу и тешил нас рассказами о родном Кёнигсберге. Ну а если вы, как и впечатлительный Малыш Курт с детским личиком, хотели повеселиться, на помощь приходил Бойкий Герт – обладатель бездонного запаса дерзких шуток.

В 8:30, а иногда и в 9:30 звучала сирена, возвещавшая о начале комендантского часа. А через несколько минут звучала команда «отбой».

Стены некоторых помещений нацисты исписали лозунгами. На выбеленной половине стены, чуть повыше верхних коек, красовалась жестокая, но неотвратимая надпись: «Есть лишь один путь к свободе, и вехи на нем – прилежание, послушание…»

Казалось, будто das tausendjährige Reich[42] возлагал надежды даже на нас. Неотъемлемой частью муштры, по всей видимости, был процесс «заправки коек». И важность его была столь высока, что иногда он проходил под контролем эсэсовцев.

Нам удалось решить проблему с соломой и пылью, которые каждое утро сыпались на только что заправленные нижние койки, составив расписание. Обитатели верхних коек (узники-ветераны и персонал блока) первыми наскоро расправляли одеяла. Затем приходила очередь среднего и нижнего ярусов, на которых спали мы.

Заключенные со средних коек принимали на себя основной удар инспекций. Авторитетные узники занимали верхние койки, поскольку большое пространство над головой гарантировало возможность быстро скрыться, когда того требовали обстоятельства. Обитатели нижнего уровня оказывались вне поля зрения, но часто страдали от неосторожных шагов и пролитых жидкостей: как горячих, так и холодных.

На ежедневной перекличке мы выстраивались в 10 рядов и стояли по стойке смирно, пока высокомерный капрал СС пересчитывал нас рукой в перчатке.

Если число присутствующих не совпадало с тем, которое было указано в записях (а такое случалось едва ли не каждую неделю), то мучения растягивались на несколько часов. Очередное напоминание о том, как мало мы значим. Целый лагерь уставших «недочеловеков» на построении – легкая добыча для садиста, и нацисты очень быстро это поняли.

Глава блока[43] 7а обожал «упражнение с цветочным горшком», а школьный доктор был его любимой мишенью. Ему приходилось поднимать тяжелые кадки, что украшали карнизы окон, и держать их ровно, пока эсэсовец с револьвером наготове строил на них пирамиды из цветочных горшков.

Вскоре мы научились прятать потенциальных жертв, выставляя вперед, назад и по бокам сильных и здоровых на вид заключенных, которых редко избирали для травли. Когда эсэсовцы поняли, в чем тут дело, они стали проходить сквозь строй и колотить всех без разбора, независимо от телосложения или цвета лица.

Славянская внешность или еврейский нос превращали человека в извечного козла отпущения. Но тем, кто не подходил под стереотипы, тоже приходилось несладко.

– Как смеешь ты, цыганское отродье, быть блондином? Мамаша у тебя была той еще шлюхой!

По воскресеньям в Освенциме стояла относительная тишина. Утренние часы были заняты многочисленными делами, времени на которые в течение изматывающей недели не находилось.

Один единственный комплект одежды всегда требовал чистки. Нужно было пришивать новые лоскуты с номерами и чинить прохудившиеся носки. Узники, которые чувствовали необходимость менять нижнее белье чаще, чем раз в две недели, стирали трусы. Мы выстраивались в очередь к цирюльникам и убирались в блоке. В полдень натирали грубые кожаные сапоги (чаще всего из разных пар) и спускались на перекличку.

Воскресные переклички больше походили на контрольный осмотр, в ходе которого выбирали самый грязный блок. Наше положение как учеников школы каменщиков и без того было шатким, и мы никак не могли позволить себе выделяться.