Томас Гив – Мальчик, который нарисовал Освенцим (страница 13)

Странным и непостижимым казалось все то, что открывалось нашему взору. Справа от блока, в пятидесяти метрах от забора, находился крематорий. Поговаривали, что это был не самый главный крематорий Биркенау. Слева доносились мелодичные звуки маршей, которыми лагерный оркестр встречал отряды узников, возвращавшихся с работ. По другую сторону колючей проволоки эсэсовцы деловито сновали из одной канцелярии в другую.

Мы не могли не замечать серый дым, что поднимался из зловещей трубы крематория. Он нависал над нами, и мы знали, от чего он. В нашем блоке даже придумали жуткую игру «Угадай, что я вижу». Узники с мрачным складом ума даже пытались анализировать форму и запах клубов дыма.

– Гляди-ка, правда же похоже на старика Вилли?

– Да нет же, осел, это девственница. Видишь, как торчат маленькие сиськи?

– Отвали, это нос!

Я же смотрел себе под ноги и продолжал искать гвозди.

Как-то раз в нашем отсеке появился коренастый узник – советский военнопленный. Его круглая бритая голова подчеркивала монгольские черты рябого лица. Он пришел из соседней штубы с квадратным листом картона под мышкой. Он искал кого-нибудь, с кем можно поиграть в шахматы, и пришел как раз по адресу. Вскоре он стал нашим постоянным гостем.

Постепенно мы завоевали доверие коренастого шахматиста и подружились с ним. Он немного говорил по-немецки: учил его в школе, а еще дед у него был немцем. И в целом он мало походил на украинцев из нашего барака.

Шахматист был настоящим бойцом, союзником, такими мы их себе и представляли. В 19 лет он уже летал на небольшом советском самолете, вроде тех, что я видел на выставке в Берлине. Мы завороженно слушали, когда он рассказывал о воздушном бое, в котором его сбили. Расставленные руки превращались в крылья самолета, гортанное клокотание имитировало рев мотора, а тесное пространство между койками становилось открытым небом. Несомненно одно, прежде чем попасть в плен, этот малый отважно сопротивлялся.

– Только не думайте, что в Красной армии все такие, как ваши соседи, – прошептал он. – Будь так, мы бы давно проиграли войну. Не тревожьтесь, Советский Союз – страна большая. Наши современные истребители с легкостью одолеют люфтваффе. Это только вопрос времени. Я буду приходить каждый день и пересказывать вам последние слухи, но обо мне никому ни слова. Вокруг полно доносчиков, а вы наверняка слышали, как немцы поступают с теми, кто пропагандирует идеи коммунизма. Поэтому я бы хотел остаться обычным шахматистом.

Отгороженные от остального мира бетонной стеной и двумя рядами трехметровой колючей проволоки под напряжением, мы увидели достаточно, чтобы понять основные принципы существования в этой тюрьме нового типа.

Эсэсовцы приходили только во время двух ежедневных перекличек. Внутри лагеря все вопросы решали сами заключенные. По эту сторону колючей проволоки установилась своя иерархия из тех, кто носил нарукавные повязки: лагерный староста, лагерный парикмахер, лагерный переводчик, лагерный секретарь и распределитель работ. Надзиратели и старшие по блоку были мелкими сошками. В каждой рабочей бригаде был свой главный капо, капо, младший капо и бригадир.

Старшим в Аушвице эсэсовцы назначили немецкого преступника, которого специально перевели к нам из другого концлагеря. Как опытные руководители, они сумели найти того, кто постоянно будет держать нас в страхе. Его любимым развлечением было схватить ни о чем не подозревающего зеваку и без всякой на то причины избить его до полусмерти.

Большинство руководящих постов в Освенциме занимали уголовники из Германии, которые, как и наш старший по лагерю, имели склонность к насилию. Русские, евреи и цыгане не могли подняться выше младших капо.

Только в Биркенау, этом земном аду, национальные различия стирались, и преступники любой расы могли свободно демонстрировать всю извращенную жестокость, на которую только были способны.

Но одним июльским днем случилось кое-что непредвиденное. В ходе очередной переклички мне приказали выйти вперед. К всеобщему удивлению, перепроверив имя, номер и место рождения, меня увели.

Дрожа от страха и неизвестности, я пытался понять, почему из всех заключенных выбрали именно меня, того, кто изо всех сил пытался остаться незамеченным. Они прознали об отце? Что-то стряслось с мамой? Руководство решило, что я слишком мал?

В блочной канцелярии мне предстоял разговор с чисто одетым, низкорослым и упитанным узником, который свободно владел немецким. Его волосам, вопреки строгим лагерным правилам, было позволено отрастать наподобие колючек у ежа.

– Я один из заключенных, которых допустили до работы в регистрационном бюро СС. Если говорить откровенно, я за него отвечаю – это очень ответственная должность, – самоуверенно заявил он. – Я просмотрел твою анкету и хотел бы узнать о тебе побольше. Расскажи о своей семье. Что случилось с вами после 1933 года?

Пока я бегло излагал ему историю нашей семьи, он то и дело перебивал меня и задавал уточняющие вопросы. Он хотел узнать побольше о моем отце. Я же старался рассказать как можно меньше.

– Забудь! – победно проревел он. – Можешь не продолжать. Я знаю, что он бросил тебя в беде! Но я тебя не забыл.

Последнее замечание поставило меня в тупик.

– Я знаю тебя с пеленок, – продолжил он. – Мы с тобой жили по соседству недалеко от Штеттина. Неужели ты не помнишь Кединга, который приносил вам продукты? Так это я. Отправлен сюда за подозрения в мошенничестве с партийными деньгами, но теперь они об этом жалеют и собираются меня отпустить, а пока я сделаю все возможное, чтобы помочь тебе, но это должно остаться между нами. У меня здесь много друзей среди узников, старых знакомых, и всем им нужна моя помощь. Они будут завидовать и начнут распускать обидные слухи. Так что никому про меня не рассказывай. Ты еще узнаешь, как полезно держать рот на замке. Завтра в это же время подойди к среднему окошку с южной стороны. Когда увидишь меня, тихо открой окно. А теперь иди и удачи тебе. Мне пора возвращаться к работе.

На другой день я сдержал обещание и прокрался к окошку. Когда он подошел, я выглянул наружу. Кединг бросил мне небольшой сверток с хлебом и сосисками. Мы вчетвером разделили все поровну – впервые наш уговор о взаимопомощи явил себя в действии. После трех недель, проведенных в лагере, благодаря моему новому знакомому, мы, молодежь, в одночасье стали всеобщими любимцами. Даже вчерашние интеллектуалы собрали всю волю в кулак и снизошли до намека, что нам бы не мешало и им помочь.

К концу нашего пребывания на карантине формирование рабочих бригад завершилось и их постепенно стали переводить в другие лагеря Освецима.

В Моновиц, где расположился гигантский завод концерна «И. Г. Фарбен», производивший буну (синтетический каучук), требовалась дополнительная рабочая сила, чтобы покрыть растущий спрос на шины. Помимо прочего нужно было постоянно искать замену рабочим, которые больше не могли выполнять дневную норму и превратились в пищу для крематориев Биркенау. На утоление этой растущей потребности были брошены жертвы, пересидевшие карантин. И даже те, кого во время последнего отбора сочли слишком слабыми, теперь вливались в печально известную потогонную систему Моновица.

К тому моменту в Аушвице оставались только семь пассажиров того эшелона, что привез меня в лагерь. Среди них были Салли, Джонатан, Герт и я. Теперь нам, работникам без опыта, предстояло произвести на начальство хорошее впечатление. Мы собрались, чтобы решить, куда нам податься. Салли и Джонатан хотели поступить в школу каменщиков. По их сведениям, это было что-то вроде убежища для молодежи, где можно было в безопасности скоротать несколько недель и обучиться ремеслу. Мы с Гертом немного разбирались в садоводстве, воображали себя «крутыми парнями» и решили сразу же приняться за работу, какой бы трудной она ни оказалась.

После долгих и тяжелых раздумий мы поняли, что должны держаться вместе. Только так мы сможем выжить. Несмотря на угрозу прослыть неумехами, мы решили попробовать поступить в школу каменщиков.

Вчетвером мы вышли из карантинной зоны, и нам впервые представилась возможность осмотреть лагерь. Его сердцем были двухэтажные кирпичные здания, которые много лет назад построили для польской армии. Они стояли в три ряда, вмещали двадцать восемь блоков, а между ними лежал сплошной асфальт. С ухоженных клумб, что тянулись вдоль дорожек, из расписанных горшков на карнизах окон нас приветствовали яркие цветы. Между забором из колючей проволоки и лагерем раскинулась ухоженная лужайка. Открыточный вид образцово-показательного концентрационного лагеря и правда мог произвести впечатление на делегации из Германии или любой нейтральной страны.

Блоки были заставлены узкими деревянными койками, в комплекте к которым прилагался набитый соломой матрас и три серых одеяла, и каждый узник удостаивался чести спать в одиночестве. Койки были трехъярусными. В подвале блока проживало 200 человек, на первом этаже в четырех штубах ютились еще 400, на втором в двух больших залах – 600, и еще 300 на чердаке – всего 1500 человек. Семь блоков отводилось для больных, и еще три под административные цели. Там было три складских барака и кухонный комплекс.