Томас Гив – Мальчик, который нарисовал Освенцим (страница 12)

Казалось, наш благодетель получал удовольствие, демонстрируя свои глубокие познания о лагерях. Он перечислял их с поистине немецкой педантичностью.

– Биркенау, Аушвиц, Моновиц – главные лагеря. Вокруг них разбросаны всевозможные подразделения, роль которых – высосать из каждого узника все силы до последней капли. Янина, Явожно, Явишовиц, Мысловиц, Сосновиц, Свентохловице, Фюрстенгрубе, Гюнтергрубе, Айнтрахтхютте – в основном это угольные шахты.

Мы молчали, осмысливая то, что он сообщил. Оглядевшись и убедившись, что никто не мешает рассказывать, заключенный с «уголовным» треугольником продолжил:

– В Глейвице, Бобреке, Альтхаммере и Блеххаммере – фабрики, в Бабице, Буду, Харменсе и Райско – сельскохозяйственные объекты. Некоторые больше напоминают клетки, в которых содержат около двухсот узников. В других, также без удобств, ютятся до пяти тысяч. Общее число рабов эсэсовской империи, именуемой Освенцим, может насчитывать сто пятьдесят тысяч, и с каждым днем их становится все больше.

И как будто сказанного было мало, наш доброжелатель покачал головой и продолжил:

– Выхода нет. Даже если вы ускользнете из лагеря, как вы пройдете через кольцо контрольно-пропускных пунктов, расставленных вокруг восточной Верхней Силезии? Даже мне, старому лису и заключенному со стажем, пришлось отказаться от идеи побега, хотя мои друзья из СС могли бы ему поспособствовать. А вы, новички на низшей ступени иерархии, и думать об этом забудьте. За последние два года только четверым узникам удалось сбежать. Не стройте иллюзий насчет будущего. Вторжение союзников – вот наша единственная надежда. Но мы ждем этого с 1938 года.

И с этими печальными словами он удалился.

Форма у него была что надо: тщательно отглаженные штанины свободно болтались над модной парой блестящих черных кожаных туфель. Вероятно, он мог себе позволить быть пессимистом.

Мы уселись на корточки среди дымящихся котлов прачечной и начали знакомиться. С тоской вспоминали прошлое и родных. Как же мы по ним скучали. Как же я скучал по маме…

Подростков было только четверо: Салли, Джонатан, Герт и я. Салли Клаппера я знал еще по Берлину, но мы редко пересекались. Они с матерью эмигрировали из Польши. Салли был немного старше и всегда вызывал у меня восхищение, потому что встречался с пышногрудыми девушками. Герт Бейгель и его старший брат родились в Берлине. Они тоже одно время работали на кладбище в Вайсензее. Им удалось найти убежище, но кто-то выдал их властям. Беспросветность лагерной жизни собрала нас вместе, и мы принесли торжественную клятву, что отныне будем делить поровну горести, радости, голод и еду.

Но внезапно беседу, во время которой мы успели познакомиться, прервали. Заключенные, работавшие в прачечной, разошлись или вернулись к своим обязанностям.

К нам подошел изможденный узник в очках. У него на груди виднелся зеленый треугольник, а на левой руке – желтая повязка, на которой было написано Lager Friseur[40]. Он снисходительно взглянул на группу, частью которой были и мы, а затем с улыбкой сказал:

– Я отвечаю за новоприбывших. Вместе с семнадцатью помощниками, их называют Blockfriseure[41], я несу ответственность за чистоту в лагере и личную гигиену узников. На повязки внимание не обращайте – мы никого не стрижем. Для черной работы в лагере достаточно таких, как вы. Мы отвечаем за санитарные условия, дезинфекцию и работу вашего барака. Мы не командуем, напротив, мы пытаемся вам помочь. Если у вас, ребята, начнутся проблемы, не стесняйтесь и подходите ко мне. Ну что, всезнайки, – продолжил парикмахер, – как там политическая обстановка по ту сторону забора?

Вскоре двери распахнулись, и нас погнали в душевые. По сравнению с Биркенау, нас ждал более теплый, во всех смыслах этого слова, прием. Мы с радостью сбросили залатанную одежду. И, о чудо доброты: нам даже выдали мыло. Брызнули струи теплой воды, и мы тут же почувствовали себя свободными и безмятежными купальщиками.

После душа нас вновь обрызгали едким дезинфицирующим средством, выдали чистую одежду и деревянные башмаки. Моя полосатая бело-голубая униформа, казалось, была сшита из тонкого, напоминающего бумагу, материала. Но она была чистая, и она была новая. Вскоре после этого мы с грохотом поднялись на второй этаж здания с вывеской «Блок 2а».

Там мы постарались аккуратно пришить к униформе новые значки с номерами. Потом нас и примерно сотню русских пленных выстроили в ряд. И снова старший по блоку перечислил правила. Он говорил на родном для себя польском, и его явно раздражало, что никто ничего не понимает. Когда он смолк, один из узников пересказал его речь по-русски. Там точно должен был быть кто-нибудь, кто мог перевести ее на немецкий, но это был язык СС, и никто не хотел говорить на нем.

Глава 6

Карантин

Мы, подростки, обязаны были месяц просидеть на карантине, чтобы предотвратить распространение болезней в лагере. Мы ощущали себя изгоями, потому что узникам из других блоков было запрещено навещать нас.

В нашем блоке все беседы, приказы и объявления звучали на польском, хотя время от времени можно было услышать и русский. В Германии за публичные разговоры на иностранном языке можно было здорово поплатиться. В Освенциме на немецком языке обязаны были говорить все, кто хоть немного им владел. И все же услышать его можно было нечасто. Нам стоило огромных усилий понять, что от нас требуют руководители, и некоторые убежденные немцы даже собирались жаловаться СС. Однако их протест был подавлен, и нам пришлось подучить славянские языки. В частности польский, язык страны, в которой все мы оказались.

Соседями по блоку в основном были украинцы и несколько поляков. Скучная и молчаливая компания. Крепкие деревенские мужчины не были к нам расположены и не скрывали этого: нам пришлось смириться с тем, что они забирают себе нашу добавку супа, в те редкие дни, когда ее выдавали. Зависимое положение, в котором мы оказались, не вызывало у них сочувствия, скорее наоборот, для них мы были и немцами, и евреями – воплощением двух зол.

Ежедневное приобщение к благам цивилизации состояло из четверти буханки черного хлеба (350 гр.) и литре отвратительного супа из сорняков и чертополоха.

По вторникам и четвергам выдавали сорок граммов маргарина, который в Германии производили из остатков каменноугольной смолы. А по субботам – пятнадцать граммов.

В понедельник, вторник и четверг к рациону добавлялись 50 граммов сосисок, а в четверг и пятницу каждому полагалась ложка варенья.

Воскресным «лакомством» были 50 граммов сыра, пол-литра гуляша и пригоршня картофелин в мундире.

Прибавьте к этому еще по ковшу отвара из желудей утром и вечером – вот и весь рацион раба немецкой империи.

Редкий узник оставлял еду на потом. Чаще всего пища проглатывалась сразу же после раздачи. Хлеб выдавали по вечерам, поэтому до полудня мы ходили голодные. Если по какой-то ошибке после распределения оставалась еда, она возвращалась руководству блока.

Рядовые узники беспокоились только о том, когда встать в очередь к еде, чтобы вовремя протянуть свою эмалированную металлическую миску.

Мы изучили разные способы раздачи супа. Нас кормили разными супами, и у каждого были свои особенности. Жир плавал на поверхности, а картошка опускалась на дно чана. И если удавалось рассчитать время правильно, то нам доставались миски густого овощного супа с ломтиками картофеля или кусочками мяса и сладкий чай. Этим можно и похвастаться! Об этом не стыдно и мечтать!

В те дни, когда партии заключенных уводились и в бараке становилось просторнее, нам разрешали играть во дворе между блоками номер 13 и 14. Мы сидели на солнце, болтали и знакомились с другими узниками.

Поляки получали из дома посылки с продуктами и, не без оснований опасаясь кражи, всегда держали их в поле зрения. С какой досадой мы смотрели на эти сокровища, обладатели которых сперва тщательно все осматривали, а потом с жадностью поедали, смакуя каждый кусочек. Мы же умирали с голоду.

Помимо прочего еда стала воплощением власти, а заключенные, патрулировавшие двор, были не так уж неподкупны. Воду можно было обменять на кусок польской колбасы, хлеб на бекон, а табак на маргарин. Голодным детям вроде нас ничего не оставалось, кроме как отвести печальный взгляд и сосредоточиться на традиционных развлечениях узников.

Нас держали в полном неведении о том, что происходит в лагере и в мире за забором. Чувство одиночества усугублялось еще и тем, что заключенным из других блоков запрещалось навещать нас. Мы ногтями выцарапывали на деревянных столбиках коек отметины, заменяющие нам календарь, глотали скудный паек и мечтали. Разговоры о вкусных блюдах больше не помогали забыть о голоде. Вскоре мы наслушались историй друг о друге, а интимные подробности о прелестях подружек уже начали действовать на нервы. Подавленные и сгорающие от нетерпения, мы ждали, что будет дальше.

Изготовление ножей стало хоть и запрещенным, но единственным доступным развлечением. Я нашел несколько бесценных ржавых гвоздей и расплющил их при помощи двух камней. Они прекрасно разрезали маргарин, но превратить их в ходовой товар мне так и не удалось.

Другая забава была напрямую связана с блохами, коих в Освенциме было пруд пруди. По утрам эти блестящие черные создания выпрыгивали из наших подбитых войлоком башмаков и прокладывали себе путь по пыльному, заваленному камнями двору. Там их уже поджидали мы, и в отместку за все сдавливали мелких кровососов ногтями, пока они не лопались.