Томас Гив – Мальчик, который нарисовал Освенцим (страница 11)
Не прошло и двух часов, как оглушительный свист, который отныне заменил нам будильник, возвестил об окончании первой ночи в Биркенау. И, как несложно догадаться, мои лучшие выходные ботинки пропали. На их месте стоял черный рабочий сапог, который был мне слишком велик, и крошечный коричневый ботинок с украшением из натуральной кожи, который был мне слишком мал. Я помнил предупреждение блокового, подавил в себе раздражение и быстро оделся. Крик «воры» только сильнее накалил и без того исступленную атмосферу в бараке. Незамедлительно последовали приглушенные звуки ударов. Я не осмелился обернуться.
Лаем раздались резкие приказы, и из темноты за окнами послышались приближающиеся шаги. Нас вновь построили в колонны по пять человек, но теперь на это ушло куда меньше времени. Я стоял в последнем ряду и, прислонившись к столбу одной из коек, уснул. Меня разбудила тяжелая затрещина от штубового[36].
– Повезло тебе, что я не эсэсовец.
Усталость как рукой сняло. Я вытянулся по стойке смирно.
Пока мы стояли, глаза у меня снова начали слипаться. И тут внезапно откуда-то донеслись странные звуки. Я встряхнулся и прислушался. Музыка. Ни с того ни с сего, по какой-то нелепой причуде, оркестр играл марши.
Прошло несколько часов, но мы по-прежнему стояли и ждали приказаний. В конце концов появилась делегация из высокопоставленных офицеров СС. Они осмотрели нашу группу, указали на самых сильных с виду узников, и их тут же куда-то увели. Позднее мы узнали, что их забрали в Моновиц, один из подлагерей Аушвица.
– Где тот полуеврей, что служил в армии? – крикнул старший офицер СС с аккуратными эполетами – свидетельством высокого ранга.
Из строя вышел молодой блондин. Мы познакомились в лагере для интернированных, еще до отправки на восток. Он был немцем до мозга костей. Но его многочисленные страстные прошения об освобождении не принесли никаких результатов.
– Ты останешься в лагере и займешься работой попроще, – сказали ему.
Офицер удалился, и вместо него в барак зашли охранники с двумя собаками. Я стоял в одном из шести рядов заключенных, которым было приказано развернуться налево и начать маршировать. Пока мы шли по лагерю, утренний туман рассеялся, и Биркенау, полный дурных предзнаменований, явил себя во всей безутешности. Даже неисправимый пессимист не сумел бы вообразить условий отвратительнее.
Мы увидели группу женщин, которые с трудом пробирались по заболоченной земле под непрекращающиеся угрозы и вопли надзирателей.
Они толкали телегу с припасами, а следом шли лысые, истощенные дети, которые то и дело чесались, задирая потрепанные рубашки. Печальная картина. Отряд мужчин с красными и черными нашивками на одежде, не поднимая голов, лихорадочно дробил камни для мощения дорог. Они страшились побоев и не смели смотреть по сторонам. Повсюду стояли вооруженные до зубов эсэсовцы с кнутами, которые зорко следили за всеми и были готовы назначить наказание при малейшем намеке на проступок.
Мы доплелись до границы Биркенау и вышли в безразличную ко всему пустыню, оставив джунгли колючей проволоки и пропускных пунктов позади. Полуденное солнце безжалостно сияло, и все потели одинаково: и ведомые, и ведущие сбавили шаг, осознав свое ничтожество перед лицом природы. Любопытство тоже не знает искусственных, придуманных человеком различий. Охранники то и дело подходили к нам и задавали вопросы.
– А ты откуда? Как тут оказался? Да, а теперь будешь работать! Теперь ты узнаешь, что на самом деле означает «тяжкий труд». Ты удивишься. Не спрашивай, сам скоро все увидишь. Как думаешь, сколько ты тут продержишься? Нужно было заранее справиться о том, куда едешь. Зачем же ты приехал? Шевелись! Первый ряд, пошевеливайтесь!
Через час мы миновали уже новые заросли из колючей проволоки. И там параллельно дороге стоял груженый железнодорожный состав.
По обе стороны от него возвышались пирамиды из кирпичей, угля и древесины. Сотни заключенных в полосатой бело-голубой униформе сражались с валунами, стволами деревьев и углем, трудясь в поте лица, словно древнеегипетские рабы. Эсэсовцы подбадривали их, выкрикивая приказы и проклятия.
Мы привлекли к себе внимание. Нас приветствовали выкриками на разных языках, и смысл некоторых слов так и остался для меня загадкой.
– Гляди, а вот и Vollgefressen[37] пожаловали; они будут толкать телеги!
– Да эти толстяки тут долго не протянут!
Через двадцать минут мы дошли до ворот Освенцима[38]. Кованая надпись над воротами гласила: «Arbeit macht frei»[39].
Нас зарегистрировали и отвели в дезинфекционный барак. Мы столпились в заполненной паром прачечной, где нам впервые выпала возможность свободно поговорить с другими заключенными.
Через сутки после прибытия мы узнали горькую правду. Никакого детского лагеря, лагеря для стариков или для больных и слабых попросту не существовало. Существовал только лес смерти на задворках Биркенау. И в его чаще обитали газ и смерть.
Когда я услышал все это, земля ушла у меня из-под ног. Слабая, но отчаянная вера в цивилизацию рухнула.
Я не верил, что за столь ужасным преступлением может стоять один человек или даже группа людей. Ни суетливый Гитлер в далеком Берлине, ни охранник, потевший на пыльной дороге, не казались мне верной целью для гнева. И тут я с ужасом все понял. Утонченные городские манеры, изучение достижений Греции и Рима, стремление к демократии, попытки нейтральных государств помочь притесненным слоям населения, соборы, от которых захватывало дух, красота искусства и прогресса, вера в суждения родителей – все это было гнусным фарсом…
Времени переварить эти чудовищные мысли или обдумать нашу судьбу у меня не осталось. Узники со стажем жаждали узнать новости из-за колючей проволоки. Они принялись забрасывать нас, новоприбывших, всевозможными вопросами. Рассказы о событиях, произошедших в мире, мы обменяли на ценные сведения о лагерной жизни.
Вскоре кусочки головоломки, не дававшей покоя заключенным, начали складываться в единую картину. Постепенно мы разобрались в устройстве немецкого концлагеря. Пришлось быстро заучивать обозначения для идентификации узников. У каждого на форме в области сердца и на верхней части правой штанины был нашит треугольник определенного цвета, за которым следовал номер. И у каждой категории заключенных было свое обозначение. Политический отдел администрации СС разработал подробный документ, в котором были перечислены возможные причины для ареста. И эта причина определяла цвет треугольника, который был обязан носить заключенный.
Перевернутый зеленый означал, что его владелец – уголовник-рецидивист. Неперевернутые носили те, кто совершили какой-либо проступок впервые. Черный треугольник нашивали на форму те, кого принято было называть «тунеядцами» (обычно их носили русские, украинцы и цыгане). Красным треугольником обозначали политзаключенных немцев, поляков, чехов и французов. Розовые носили гомосексуалисты. Фиолетовые полагались членам пацифистских сект, таких как свидетели Иеговы.
Евреи носили перевернутые красные или зеленые треугольники, которые накладывались поверх желтых, и получалась Звезда Давида. У неевреев на треугольниках стояла дополнительная пометка – буква, по которой определяли национальность узника.
Молодой польско-бельгийский еврей, внимательно слушавший историю о нашем прибытии, внезапно оживился:
– Значит, этот старый плут подменил и твою обувь, – с ухмылкой сказал он. – Проклятый блоковый из Биркенау, отпетый польский преступник, он ведь тоже еврей. Выпотрошить бы его, как свинью. В один прекрасный день мы с ним покончим. Повезло тебе, что ты выбрался из этого ада, – долго бы ты там все равно не протянул. Здесь еще терпимо: мы стараемся устранять таких, как он.
Из прохода между кипящими котлами и клубов пара вышел еще один слушатель. На его ладно сшитой одежде красовался зеленый треугольник и номер в тысячах, а это означало, что он в лагере уже давно.
– А тут у нас новоприбывшие.
Он внимательно осмотрел нас проницательным взглядом своих старых голубых глаз.
– Германия, Германия, – пробормотал он. – Когда-то она и мне была домом.
Следующие слова повергли нас в замешательство:
– Мы с вами попались в одну паутину. Не смотрите на зеленый треугольник, я отбыл свой срок давным-давно. Меня поместили сюда для того же, для чего привезли и вас – чтобы уничтожить! Сбежать не получится. Эсэсовцы контролируют все на пятнадцать километров вокруг. Вы пока видели только один лагерь, но здесь семь таких Биркенау. Мужчины, женщины, евреи, цыгане, немцы – всех содержат по отдельности. Один из отсеков специально для тех, кого не сегодня-завтра убьют. Биркенау вмещает только несколько сотен тысяч заключенных, остальных отправляют в крематорий. Не хочу пугать вас подробностями того, что там происходит.
Но он уже разошелся.
– Наш лагерь, Освенцим, должен быть «образцовым». Это открытка, которую подсовывают делегациям из Красного Креста, так что радуйтесь – вы оказались среди восемнадцати тысяч счастливчиков. Некоторых из вашей партии отправили в Моновиц, а там заставляют работать на износ. Одиннадцать тысяч заключенных, словно рабы, строят завод по производству каучука. Даже при терпимых условиях проживания и наличии еды такая работа сводит в могилу за несколько недель.