Томас Гив – Мальчик, который нарисовал Освенцим (страница 10)
Мы ждали. Погрузившись в себя, я постепенно оказался в тисках ужасных мыслей. В последние дни в Берлине до меня долетали слухи о массовых убийствах евреев. А если те слухи окажутся правдой? Кто-то говорил про газ, да?
Отказываясь погружаться в столь мрачные размышления и предавать себя в руки судьбы, я внимательно осмотрел помещение. Стены были прочными, а на запертой и обитой металлическими листами двери висели тяжелые засовы. Пролезть можно было только через маленькие окна под самым потолком, но сбежать не представлялось возможным.
Идти нам все равно было некуда, и так взаперти мы ждали, пока тяжелая железная дверь наконец-то не распахнулась. В комнату вошла группа надзирателей в сине-белой форме. Они что-то обсудили друг с другом по-польски, а затем один из них шагнул вперед и обратился к нам.
– Теперь вы узники концентрационного лагеря. Легкая жизнь закончилась. Старые привычки нужно забыть. В противном случае мы вам в этом поможем. Беспрекословное подчинение лагерным старостам и, разумеется, СС – обязательно. Не тешьте себя мечтами однажды выбраться отсюда. Работа выбьет из вас все мысли. Этот лагерь называется Биркенау, и здесь соблюдается строжайшая дисциплина. Сейчас вы пройдете дезинфекцию.
Нас заставили с головой окунуться в ванну с дезинфицирующим раствором, а затем погнали в душевую. Я пытался увернуться, но наши надзиратели отлично умели следить за соблюдением приказов. Их исступленные вопли: «Быстро! Шевелись!» не оставляли выбора, и мы слушались всех команд.
Нам швырнули белье, куртки, штаны, шапки. Я быстро схватил залатанную одежду узника и натянул ее на влажное тело. Времени на то, чтобы завязать шнурки или думать о том, насколько гротескно выглядит на мне это огромное тряпье, не было. Нас сразу же погнали в основной мужской лагерь. Приветственная пытка началась. Крики не умолкали:
– Бегом! Быстрее, ленивые свиньи!
Я бежал. Каждый шаг превращался в борьбу с лагерной грязью – она налипала на ботинки и заливалась внутрь. Я вцепился в пояс нелепо больших для меня штанов, которые то и дело сползали и грозили упасть прямо в глубокие и холодные лужи. Пот покрывал меня с головы до ног.
Победивший, но измученный, я добежал до распределительного барака Биркенау. У входа из темноты появилась фигура в лагерной робе.
– Ценности? Кольца, золото? – уверенно спросил он. – Не пытайтесь их спрятать, эсэсовцы все равно найдут. Лучше отдайте ценности на хранение мне. Я ведь такой же узник, как вы.
Повисла неприятная пауза.
– Ну чего тут думать! Есть же у вас ценности, которые нужно доверить другу!
Некоторые заключенные поддались на его мягкие уговоры. Я в тот момент думал только о том, согласился бы он взять два черствых бутерброда с сыром, которые остались в бане.
Затем нас провели в комнату регистрации. За каждым из столов, заставленных коробками с идентификационными карточками, сидели другие узники и эсэсовцы. Солдаты сказали нам разбиться на пятерки в алфавитном порядке. Поначалу казалось, что для людей, совершенно не привыкших к муштре и исполнению приказов, это невыполнимая задача. Но все изменилось, когда кнуты начали рассекать воздух, и эсэсовцы обрушили на нас град ударов.
– Ну, где у нас тут жирные берлинские лавочники? – издевался один из громил-эсэсовцев.
Двум дородным заключенным, которые внешне подходили под описание, было приказано наматывать круги по бараку.
– А раввины у нас тут есть?
Никто не ответил. Бороды, которые прежде выдали бы их с потрохами, были сбриты – забавное преимущество процедуры, которую нам пришлось вытерпеть. Молчание не пришлось по нраву офицеру СС, и он, решив, что мы его обманываем, принялся подыскивать себе новых жертв.
– Я слышал, что отцы кое-кого из присутствующих насиловали арийских девушек. Давайте-ка взглянем на этих блондинов с кривыми носами!
В ответ снова повисло молчание, так как у многих из нас волосы и впрямь были светлые, никто и не подумал выступить вперед. Разгневанный и, вероятно, смущенный, он прибегнул к угрозам.
– Это ваш последний шанс избавиться от сокрытых ценностей. Мы их все равно найдем. Бросьте их на пол. Если после того, как вы выйдете из этого барака, у вас хоть что-нибудь найдут – застрелят.
В конце концов нас провели в другую комнату, также заставленную столами. Там молодой русский узник синими чернилами и двухсторонней ручкой набил мне на левом предплечье татуировку. Он вывел первые три цифры, стараясь не дать крови смешаться с чернилами, а потом набил остальные три.
Татуировщик работал очень осторожно, но боль была нестерпимой. Казалось, будто в меня без остановки втыкают тысячи булавок. Парень поднял на меня взгляд и понял, что я еще совсем юн. Закончив, он прошептал к моему великому удивлению:
– Удачи тебе.
Я посмотрел на то, что получилось. На мой взгляд, татуировка с номером 127003 была крупновата. Я отметил, что сумма чисел равна 13 – это хороший знак[32]?
Но какой бы глубокий смысл ни обрел для меня этот номер, согласно плану рейха по уничтожению нашей идентичности, незначительное имя превратилось в незначительный номер.
Как и 100 000 мужчин до меня, я теперь был просто одним из
– Идиот, какой ты теперь Израиль![33] – закричал на меня узник из канцелярии, когда я попытался записать свое второе имя, которое, согласно декрету от 1938 года, стало обязательным для всех евреев мужского пола.
Я продолжил заполнять анкету: 13 лет – Бойтен – Берлин – помощник садовника – эмигрировал – депортирован – нет – корь, скарлатина, свинка – нет, нет, нет. В последнем пункте я должен был расписаться под утверждением, что отныне объявляю себя человеком без гражданства и собственности.
В конце концов объявили долгожданный перерыв, во время которого нам выдали металлические кружки с чем-то, похожим на горячий чай. И вновь были крики – крики никогда не прекращались. На этот раз вызывали докторов и других специалистов. Чуть больше десяти человек вышли вперед.
Мой непокорный разум пришел в себя, страстно желая вновь ускользнуть из-под носа у гестапо. Сейчас или никогда. План был отчаянный, но первый этап казался выполнимым. Я подошел к офицеру СС, щелкнул каблуками и, насколько позволял мой жалкий вид, постарался произвести на него положительное впечатление:
– Прошу вас рассмотреть возможность моего перевода. Мне еще не исполнилось 14, и я чувствую себя не в своей тарелке.
Из-под остроконечной фуражки, украшенной черепом и костями, показалась насмешливая ухмылка. Офицер посмотрел на меня сверху вниз.
– И куда же тебя перевести?
– В детский лагерь, – уверенно ответил я, гордясь своей сообразительностью.
– Здесь нет детских лагерей, – недовольно огрызнулся он.
Я продолжал настаивать:
– Ну тогда, пожалуйста, хотя бы отправьте меня к остальным подросткам.
С нескрываемым раздражением он предостерег меня:
– Однажды ты скажешь спасибо, что я не отправил тебя к ним. Ты останешься здесь. Это все. Проваливай!
В кромешной темноте нас повели в спящие бараки. Мы едва держались на ногах.
Нас завели в одно из бесчисленных строений на территории лагеря. В помещении не было ничего примечательного. По обе стороны барака в стенах были устроены трехэтажные нары высотой чуть меньше метра и площадью два на два метра каждая. На устланной соломой полке, независимо от телосложения, размещалось по шесть заключенных. В центре барака стояла квадратная кирпичная печка, одна сторона которой служила в качестве плиты, а из второй поднимался дымоход.
Мы, новички, набились в барак и были оставлены на попечение
– Это мужская часть лагеря Биркенау – из блока никто не выходит. Вставать, если приспичит, можно, но строго по одному. В центре барака у нас что-то вроде уборной. Соблюдать тишину. Приказы старших по блоку исполнять беспрекословно. Мы ваши начальники и можем приказать все, что посчитаем нужным. Повиновение должно быть полным. Если завтра утром вы вдруг не найдете своих ботинок – не вздумайте жаловаться. Горе тому, кто решит докучать мне жалобами, – живым из блока он уже не выйдет. Увидите эсэсовца – сожмите шапку в кулак и встаньте по стойке смирно. Если один из них решит заглянуть в барак или подойти к группе заключенных, немедленно крикните «Achtung»[34]. Услышите это слово – без промедления вытягивайтесь по стойке смирно. Когда он скроется из виду, крикните «Weitermachen»[35]. И тогда вновь можно приступать к работе. Рискнете не поприветствовать офицера СС, ощутите на себе неприятные последствия. Я вас предупредил. Выключайте свет, и чтобы ни звука!
Такой была моя первая ночь в Биркенау. Я устал как собака, но все равно не мог уснуть. Люди вокруг спали беспокойно, то и дело стонали, почесывались и ерзали. По перекрытиям сновали мыши. Перед моим внутренним взором снова и снова оживали сцены этого невероятного дня. В конце концов кружка чая напомнила о себе необходимостью сходить в туалет. Я спустился с переполненных нар, изо всех сил стараясь никого не разбудить. Но добравшись до отхожего места, я обнаружил, что все вонючие кадки уже заполнены до краев…