Томас Гарди – Старший трубач полка (страница 67)

– Ах, ну что может сравниться с военными! – перебила его Энн. – У моряков нет выправки. Они ходят вразвалку, как утки. И ведут какие-то дурацкие морские сражения, которые и вообразить-то себе невозможно. В морских сражениях нет никакой стратегии, никакого военного искусства – совсем как два барана, которые выходят в поле и сшибаются лбами. А вот в сражениях на суше – там требуется искусство, и они так величественны, и солдаты так красивы, особенно кавалеристы. О, я никогда не забуду, какой бравый был у всех вас вид, когда вы пришли и раскинули свои палатки на взгорье! Ах нет, лучше кавалерии нет ничего на свете, а в кавалерии мне больше всего нравятся драгуны… А среди драгун лучше всех трубачи!

«Боже, если бы все это случилось несколькими днями раньше!» – с тоской подумал Джон и едва нашел в себе силы ответить ей:

– Я рад, что Боб попал, в конце концов, на военный корабль, – это куда больше подходит ему, чем служба в торговом флоте, ведь он такой храбрый, любое самое рискованное дело ему по плечу. Мне много рассказывали о его отваге и подвигах на борту «Виктории». Капитан Гарди особенно отметил…

– Все это меня нисколько не интересует, – нетерпеливо прервала его Энн. – Ну конечно, моряки тоже сражаются. А что еще им остается делать, раз они на корабле, с которого нельзя убежать! Лучше уж сражаться и быть убитым в бою, чем сидеть сложа руки и ждать, чтобы тебя прихлопнули.

– Когда на карту поставлена честь родины, Боб совершенно не думает о себе, это не в его характере! – горячо воскликнул Джон. – Если бы вы его знали, когда он был еще мальчишкой, то сами бы это сказали. Он всегда рисковал жизнью ради других. Однажды во время пожара он бросился в огонь, чтобы спасти ребенка, хотя и сам в то время был еще совсем мальчишкой и едва-едва уцелел. У нас до сих пор хранится дома его шляпа с прожженной макушкой. Хотите посмотреть? Я сейчас достану ее и принесу.

– Нет… Не хочу. Какое мне до всего этого дело? – но видя, что Джон уже упрямо шагнул к двери, Энн добавила: – Я понимаю: вы хотите уйти, потому что я вам докучаю. Вы хотите в одиночестве прочитать эту газету… Что ж, я немедленно удалюсь. Я не догадывалась, что мешаю вам! – И она поднялась со стула, намереваясь покинуть комнату.

– Нет-нет! Разве вы… вы можете мне помешать! Да я скорее… Ох, прошу прощения, мисс Гарленд, мне надо непременно поговорить с отцом, раз уж я здесь.

Едва ли нужно напоминать, что Энн отнюдь не принадлежала к категории развязных кокеток: на протяжении нашего повествования мы не раз подчеркивали, что среди окружавших ее простоватых людей она отличалась тонкостью обхождения и манер, – однако (то ли задетая за живое поведением Джона, то ли из своевольного упрямства и стремления настоять на своем, то ли из задорного желания помучить, пришедшего на смену унынию, то ли по какой другой причине) не пожелала его отпустить.

– Господин трубач! – позвала она.

– Да? – смущенно откликнулся он.

– Мне кажется, у меня развязался бант на шляпке, поглядите-ка. – И, став к нему вполоборота, она бросила на него чарующий взгляд.

Бант помещался как раз надо лбом, или, если быть совершенно точным, на том самом месте, где орган подражания переходит в орган благожелательности согласно френологической теории Галля. Джон, призванный, таким образом, к действию, бросил на указанный бант беглый косой взгляд, который скользнул по нему, словно плоский камешек по поверхности воды, и метнулся в сторону, дабы избежать устремленного к нему вопрошающего взора.

– Да, он развязался, – подтвердил Джон, делая шаг назад.

Энн подошла поближе.

– Будьте так добры, завяжите его, пожалуйста.

Отступать дальше было некуда, Джон взял себя в руки. Так как голова Энн едва доходила до четвертой пуговицы на его мундире, ей, естественно, пришлось вскинуть подбородок, чтобы ему было удобнее завязывать. Джон начал неуклюже возиться с лентами. При этом пальцы его, как ни старался он этого избежать, невольно касались локонов у нее не лбу, и она внимательно за ним наблюдала.

– Как дрожат ваши руки… Ах! Вы, верно, очень быстро шли, – заметила Энн.

– Да… о да…

– Ну как, кажется, уже почти готово? – спросила Энн, глядя вверх в просветы между его пальцами.

– Нет… Нет еще, – пробормотал он, покрываясь от волнения испариной и слыша, как стучит у него в груди, словно там молотят зерно.

– Тогда поторопитесь, пожалуйста.

– Да-да, конечно… Мисс Гарленд! Боб… Боб прекрасный человек…

– Не произносите при мне этого имени! – перебила его Энн.

Джон умолк, и с минуту ничего не было слышно, кроме шороха ленты; затем его пальцы снова запутались в локонах и коснулись ее лба.

– Боже милостивый! – прошептал драгун, внезапно поворачиваясь к стоявшему в углу буфету и закрывая лицо руками.

– Что с вами? – спросила Энн.

– Я не могу этого сделать!

– Чего именно?

– Не могу завязать ваш бант!

– Почему же?

– Потому что вы так… потому что я слишком неловок и никогда не умел завязывать банты.

– Вы и в самом деле очень неловки, – заметила Энн и вышла из комнаты.

На этот раз она почувствовала себя оскорбленной: разве поведение Джона не доказывало, что счастье Боба он ставит превыше всего? Он так настойчиво пытался склонить ее на сторону брата, в то время как она ясно дала понять, что стремится к другому. Не имела ли мисс Джонсон какого-либо отношения к столь странным изменениям?

Несколькими днями позже Энн представился случай подвергнуть Джона испытанию на сей предмет. Возвращаясь из деревни, она столкнулась с ним в дверях.

– Вы слышали новость? Матильда Джонсон выходит замуж за молодого Дерримена.

Энн стояла спиной к солнцу, Джон – лицом к ней, и она подвергла его лицо пытливейшему изучению. Никаких чувств не отразилось на этом лице; интерес, на секунду ожививший его черты, тотчас угас, сменившись полным безразличием.

– Ну что ж, если на то пошло, это не такая уж плохая партия для нее, – сказал он с равнодушием, совершенно неестественным для отвергнутого любовника.

Джон же чувствовал, что у него уже не хватает сил противиться соблазнам, которым он теперь подвергался. Но казармы были расположены в столь близком соседстве с его родным домом, что было бы странно, если бы он не навещал отца, тем более что в любую минуту их полк мог получить приказ об отправке на фронт, а это означало бы разлуку, и, быть может, на долгие годы. Однако, бывая в доме отца, Джон не мог не встречаться с Энн.

Времена года сменяли друг друга, зеленый цвет уступил место золотому, а золотой – серому, но в доме Лавде не произошло почти никаких перемен. В течение всего года о Бобе долетали случайные вести: он защищал честь страны то в Дании, то в Вест-Индии, то у Гибралтара, то у острова Мальта, а также в различных других частях земного шара, пока, наконец, не было получено коротенькое письмецо с известием, что Боб снова прибыл в Портсмут. Здесь он, по-видимому, намерен был продлить свое пребывание, так как дни шли, новых вестей не поступало, а бравый моряк ни разу не появился в Оверкомбе. Затем, совершенно неожиданно, Джону стало известно, что Боб, как и ожидалось, будет произведен в офицеры. Трубач тотчас направился в Оверкомб и вскоре после полудня появился в деревне. На мельнице никого не оказалось, и Джон побрел без определенной цели в сторону Кастербриджа, взобрался на холм и, подняв глаза, увидел Энн: с небольшой корзинкой в руке она брела по тропинке.

Джон вспыхнул от радости, когда его взору предстало это прелестное видение, но тут же почувствовал укор совести, и румянец восторга сбежал с его лица. Он оглянулся в поисках укрытия, но вокруг простирались пустынные поля, на которых фигура солдата являла собой довольно заметный предмет, так что избежать встречи с Энн было невозможно.

– Как мило, что вы меня разыскали, – с чарующей улыбкой приветствовала его девушка.

– Случайно вышло, – ответил он, рассмеявшись с деланым безразличием. – Я думал, вы дома.

Энн покраснела и промолчала. Дальше они пошли рядом. Посреди поля возвышались остатки каменной стены, напоминавшие фронтон дома и известные как фарингдонские руины, и когда они проходили мимо, Джон приостановился и вежливо осведомился у Энн, не утомила ли ее такая продолжительная прогулка. Девушка ничего не ответила, но тоже остановилась и присела на камень, свалившийся с разрушенной стены.

– Здесь когда-то стояла церковь, – необдуманно заметил Джон.

– Да, я часто старалась вообразить ее себе, – сказала Энн. – Вот тут, где я сижу, должно быть, находился алтарь.

– Верно. Этот сохранившийся кусок каменной кладки – восточная стена алтаря.

Энн с некоторых пор начала пристальней приглядываться к характеру трубача, и благородство этого характера, постепенно открываясь ей все больше и больше, глубоко ее поразило. Чувство нежной признательности вновь затеплилось в ее душе. Он становился в ее глазах героем, который, любя ее до безумия и будучи отвергнут, сознательно старался отойти в тень, чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах, не встать брату поперек пути.

– Если здесь стоял алтарь, то сколько же мужчин и женщин соединились когда-то брачными узами вот на этом самом месте, – проговорила Энн, со спокойной решимостью намеренно затрагивая эту тему, и швырнула маленький камушек примерно на ярд к западу от стены.