Томас Гарди – Старший трубач полка (страница 69)

Из-за размолвки между молодой парой завтрак протекал уныло. Боб был настолько угнетен неприступным видом Энн, что рассказывал свои истории без должного блеска, отчего они теряли почти всякий смысл; когда же трапеза была окончена и все разошлись по своим делам, можно было подумать, что в доме поселились близнецы Дромио, ибо благодаря ухищрениям Энн их с Бобом никогда невозможно было обнаружить одновременно в одном и том же месте.

Подобного рода сцены повторялись изо дня в день. Наконец, после того как Боб в течение нескольких дней неотступно ходил за Энн по пятам, стоял, прислонившись к дверной притолоке, и, скорбно наморщив лоб, бросал на нее косые взгляды через всю комнату, поднимал, не получая благодарности, откатившийся клубок шерсти, раскладывал на столике Энн то пули с «Редутабля» и щепку, отбитую от «Виктории», то обрывок флага и другие замечательные реликвии – все аккуратно снабженные ярлычками – и видел, что они привлекают к себе так же мало внимания, как если бы это были камушки из ближайшего ручья, у него созрел новый план.

Стараясь избежать встречи с Бобом, Энн нередко сидела у себя наверху возле окна, выходящего в сад, и лейтенант Лавде надел однажды свой новый мундир. Он выписал его себе по почте несколько дней назад, чтобы пустить пыль в глаза приятелям, но ни разу еще в нем не появлялся и даже не заикался никому о его существовании. Итак, облачившись в новый мундир, он вышел в залитый солнцем сад и, подобно адмиралу Нельсону или капитану Гарди, которых ему доводилось наблюдать, когда они неспешной походкой расхаживали по шканцам, принялся прогуливаться взад и вперед по саду, стараясь при этом как можно чаще поворачиваться к окну Энн правым, украшенным эполетом плечом.

Не заметить его было невозможно, однако Энн не подала и виду. Через полчаса Боб вошел в дом, снял с себя свое одеяние и предался мучительным размышлениям, облегчая их первосортным табаком.

Всю эту программу он повторил на следующий день после полудня, а затем и на следующий, не обмолвившись об этом ни словом никому в доме.

Меж тем впечатление, произведенное его действиями в комнате наверху, также было достойно внимания. В первый день Энн, взглянув в окно и увидев морского офицера в полной парадной форме, прогуливающегося по садовой дорожке, была, естественно, изумлена. Разглядев, однако, что это Боб, она тотчас отошла от окна, считая, что это зрелище не для ее глаз, после чего из простого любопытства глянула в щелку меж занавесок. Конечно, Боб являл собой довольно живописное зрелище (Энн не могла этого не признать): его фигура так четко вырисовывалась на фоне аккуратно подстриженной, пронизанной солнцем живой изгороди, по которой прихотливо карабкалась вверх пышно разросшаяся настурция, что если бы он хоть в малейшей мере интересовал ее – а это было совершенно исключено, – она могла бы залюбоваться им как объектом, достойным внимания художника, еще в большей мере, чем в тот достопамятный день, когда в своем новом ослепительном костюме он сопровождал ее в театр. Энн позвала мать, и миссис Лавде не замедлила появиться.

– Да так, ничего особенного, – отвечала Энн равнодушным тоном на ее вопрос. – Просто Боб получил свою новую форму.

Миссис Лавде выглянула в окно и в восхищении всплеснула руками.

– Подумать только! И ни слова нам не сказал! Какой прелестный эполет! Надо позвать отца.

– Нет, прошу тебя, не нужно. Поскольку сам он ни в какой мере меня не интересует, я не хочу, чтобы в мою комнату приходили любоваться им.

– Но ведь ты же позвала меня, – сказала маменька.

– Только потому, что вы, по-моему, любите красивые мундиры. Меня же эти вещи совершенно не волнуют.

Однако, несмотря на это утверждение, на следующий день она снова взглянула в окно, когда в саду под ногой Боба скрипнул гравий, после чего внешность Боба была подвергнута столь скрупулезному изучению во всех возможных ракурсах и аспектах освещения, как если бы военные мундиры приобрели в ее глазах некоторый интерес. Нельзя было не признать, что Боб от макушки до пят являл собой блестящий образец элегантного лихого моряка, но чего стоит щеголеватая внешность, офицерский чин и живописные шрамы, если сердце человека не обладает постоянством? Тем не менее три дня подряд Энн продолжала поглядывать в щелку между занавесками. На четвертый день она уже в щелку не смотрела. В этот день окно было широко распахнуто, и она открыто стояла перед ним. Боб понял, что рыбка клюнула наконец на приманку. Стоя вполоборота, правым плечом к окну, он поднес руку к шляпе и с улыбкой приветствовал ее:

– Добрый день, мисс Гарленд.

– Добрый день, – серьезно и торжественно, словно на похоронах, ответила Энн.

Так состоялось возобновление знакомства, после чего за ужином произошел обмен односложными замечаниями, каждое из которых миссис Лавде сопровождала удовлетворенным кивком. Однако Энн приложила немало усилий к тому, чтобы Боб не мог встретиться с ней наедине, для чего ей пришлось пустить в ход всю свою изобретательность. Старая мельничная постройка имела столько укромных уголков и закоулков, что Энн никогда не могла быть уверена, не вырастет ли перед ней где-нибудь из-за угла фигура Боба, тем более что в своих легких башмаках с тонкими подметками он двигался почти бесшумно.

Как-то погожим днем Энн вместе с Молли отправилась собирать бузину для домашней наливки, предназначавшейся для миссис Лавде, для самой Энн и всех прочих, кто не выдерживал более забористых напитков, запасы которых пополнялись мельником. Проделав довольно большой путь, они спустились с холма в густо заросшую травой лощину, где на невысоких пригорках стояли кусты бузины, обратив к солнцу тяжелые черные гроздья. Для девушек, любительниц собирать ягоды, сбор бузины особенно приятен, так как и листва, и ветки, и кора этого растения мягки и приятны на ощупь, что облегчает задачу даже для самых неловких. Энн и Молли скоро набрали полную корзинку, и Энн велела служанке отнести ягоды домой, а сама осталась в кустах продолжать сбор, бросая на траву гроздь за гроздью. Сгибая и притягивая к себе ветки, Энн так увлеклась своим занятием, а шорох листвы так заглушал все звуки, что была очень удивлена, когда, обернувшись, заметила какое-то шевеление в ветках соседнего куста.

Сначала ей показалось, что это происходит оттого, что ветки кустов переплелись между собой, но в эту минуту из зелени листвы совсем близко от нее выглянуло лицо Боба Лавде.

– Подумать только! – негодующе вырвалось у Энн, но она тут же умолкла и продолжила как ни в чем не бывало собирать ягоды. Следуя ее примеру, Боб тоже погрузился в сбор ягод.

– Я собираю бузину для вашей матушки, – после некоторого молчания смиренно оповестил ее лейтенант.

– Вот как…

– И мне попался куст как раз рядом с вашим.

– Да, я вижу, только не понимаю, как это могло случиться.

Энн теперь собирала ягоды с западной стороны своего куста, а Боб – с восточной своего. Наклоняя к себе ветки, он раскачивался вместе с ними то в сторону Энн, то от нее, то снова к ней.

– Прошу прощенья, – сказал он, когда, качнувшись в очередной раз, едва не столкнулся с ней.

– Зачем вы это делаете?

– Ветер раскачивает куст, а куст раскачивает меня.

Свое отношение к подобному утверждению, в то время как в воздухе не ощущалось даже самого легкого дуновения, Энн выразила молча одним красноречивым взглядом, а Боб продолжал:

– Боюсь, вы перепачкаете ваши хорошенькие пальчики этими ягодами.

– Я в перчатках.

– Ну понятно, как это я не сообразил! Разрешите помочь вам?

– Ни в коем случае.

– Значит, вы обижены?

– Вовсе нет.

– Тогда пожмем друг другу руки?

После некоторого колебания Энн нерешительно протянула руку, и Боб тотчас ее схватил.

– Ну, довольно, – возмутилась девушка, поняв, что он не намерен отпустить ее руку.

Но он продолжал ее держать, и она сделала попытку вырвать руку, отчего Боб вместе с кустом качнулся к ней, а она – к нему.

– Я боюсь отпустить вашу руку, – сказал моряк, – потому что тогда вашу рею отнесет назад, а вас может бросить на шканцы.

– А я требую, чтобы вы отпустили!

Он подчинился, и она отлетела назад, но отлично устояла на ногах.

– Это напоминает мне те дни, когда, вися на рее немногим толще этого сучка, где-нибудь над Атлантическим океаном, я думал о вас. Я видел вас в своих мечтах так же отчетливо, как вижу сейчас.

– Меня? А может быть, какую-то другую особу? – высокомерно возразила Энн.

– Нет! – воскликнул Боб, для пущей убедительности сотрясая свой куст. – Поверьте мне, я не думал ни о ком – только о вас, все время только о вас, – и когда мы пересекали канал, и когда мы были возле Кадиса, и во всех битвах, и под обстрелом. Ваш образ являлся мне в дыму сражений, и я думал: «Если меня поглотит морская пучина, вспомнит ли Энн обо мне?»

– Когда сошли на берег после битвы при Трафальгаре, вы думали иначе.

– Да, видите ли, какое дело, – философски заметил лейтенант, – бывает такая странность на свете. Вы, верно, не поверите, но когда мужчина находится в разлуке с женщиной, которая ему милее всех в целом порту… я хотел сказать – в целом свете, у него может возникнуть что-то вроде временной привязанности к другой женщине, причем это ничуть не мешает прежнему чувству, и оно течет себе и течет где-то в глубине, совсем как прежде.