Томас Гарди – Старший трубач полка (страница 65)
– Хорошо, – пообещал Джон, – хорошо. Дорогая Энн, вы не считаете, что я поступил малодушно или нечестно, заговорив об этом снова?
Энн без улыбки посмотрела ему в глаза и тихо проговорила:
– Вы поступили совершенно естественно и нормально. И я тоже, мне кажется.
Джон спросил:
– Вы не станете теперь бояться меня и избегать? Я сдержу слово и больше не буду докучать вам.
– Спасибо, Джон, но вы не должны думать, что докучаете мне, – это совсем не так.
– Я был слепой дурак, это ясно: заставлял вас страдать и не понимал этого. Такова моя участь, должно быть. Чем сильнее любишь женщину, тем больше делаешь ошибок и приносишь ей страданий, чем тот, кто любит меньше.
Энн сложила руки на коленях и ответила негромко, потупив взор:
– Никто на свете не любит меня так, как вы, Джон, и нет на свете человека, который был бы более достоин любви, чем вы, и все же я не могу любить вас по-настоящему. – И, подняв к нему глаза, она добавила: – Но я такого высокого мнения о вас, что постараюсь, насколько смогу, больше думать о вас.
– Ну что ж, это уже кое-что, – улыбнулся Джон. – Вы сказали, чтобы я не поминал больше вам об этом. Как долго будет длиться этот запрет?
– Вот это уже нечестно, – заметила Энн и ушла, оставив его одного.
Прошло около недели. И как-то ввечеру мельник вошел в комнату Энн: твердая, решительная поступь его словно говорила о том, что и дух его исполнен решимости.
– Очень я порадовался, голубка моя, – начал он с многозначительной улыбкой, – когда взглянул на прошлой неделе в окно и кое-кого там увидел. – И он кивнул в сторону сада.
Энн с искренним недоумением осведомилась, кого же это он увидел.
– Да тебя с Джоном в саду вдвоем, – сказал мельник и нежно погладил ее по плечу. – Уж как я буду рад, девочка моя, если ты полюбишь его вместо этого ветреника капитана Боба.
Энн покачала головой, не то чтобы резко отвергая его предположение, а скорее проявляя безучастие к затронутому вопросу.
– Разве это невозможно? Ну, признайся! – гнул свое мельник.
Энн вскинула голову и, горько рассмеявшись, с нетерпеливым укором воскликнула:
– Как вы все мне досаждаете! Вы заставляете меня чувствовать, что я поступаю очень скверно, не исполняя вашей воли и оставаясь верной… верной тому… – Но произнести последнее слово у нее не хватило сил. – Почему вам так этого хочется?
– Джон самый надежный, самый положительный малый из всех, кто когда-либо носил драгунский мундир и трубил в трубу, и я всегда считал, что с ним ты будешь счастливее, чем с Бобом. Теперь я задумал передать ему свое дело – довольно уж он пошатался по свету, пусть поживет спокойно, – но тут очень многое зависит от тебя, и я должен знать, как ты решишь судьбу этого бедняги. Но помни, голубка, я не хочу принуждать тебя, просто спрашиваю.
Энн искоса взглянула на мельника из-под длинных полуопущенных ресниц, в задумчивости постукивая пальчиками по корсажу, и пробормотала:
– Я не знаю, что вам ответить.
И все же эти разговоры не могли не произвести впечатления на восприимчивую и совестливую душу Энн. Тому же содействовал и случай – небольшое событие, которое произошло как-то осенним вечером, когда Джон наведался на мельницу попить чайку. Энн на низенькой скамеечке сидела у камина, обхватив руками колено. Джон только что опустился на стул за ее спиной, а миссис Лавде наливала в чайник кипяток из котелка, висевшего почти над головой Энн. Неожиданно котелок перевернулся. Однако Джон успел вскочить со стула и защитить руки Энн и драгоценное колено, которое они обнимали, от кипящей ключом воды, подставив под кипяток свои руки. Миссис Лавде тотчас водворила котелок на место, но руки преданного трубача уже были обварены.
Энн вздрогнула всем телом, словно внезапно пробуждаясь от глубокого сна: она, кажется, даже не заметила, что Джон сидел позади нее, – и воскликнула, взглянув на его руки:
– Что вы наделали, Джон, бедняжка! И все это ради меня!
При этих словах Джон мучительно покраснел и, легонько проведя пальцем по тыльной стороне руки, с которой клочьями слезала обваренная кожа, сказал:
– Немножко обварился, вот и все.
– Нет, вы ужасно обварились, а на меня ни единой капли не попало!
Энн взглянула в его доброе, открытое лицо, и в глазах ее появилось выражение, какого он никогда не замечал прежде, а когда миссис Лавде принесла мазь и бинт, взялась за дело сама. От прежней застенчивости не осталось и следа: заботливо и старательно наложив повязки, Энн осталась сидеть рядом с Джоном, а когда они прощались, сказала то, чего не говорила еще никогда:
– Приходите опять поскорее!
Итак, это новое доказательство безграничной преданности Джона – а их и раньше было немало – перевесило наконец чашу весов. Характер Джона, проявившийся в этом поступке, произвел глубокое впечатление на Энн. Она не могла не восхищаться удивительным постоянством, с которым он следовал за своей путеводной звездой, тем более что этой звездой была она сама. И все чаще и чаще Энн стала задумываться над тем, как могла она так упорно отклонять все его ухаживания, еще прежде чем появился Боб и воскресил ее детские мечты, оживил воспоминания, успевшие к тому времени сильно потускнеть. Почему же не может она, в конце концов, доставить радость мельнику и склониться на мольбы Джона? Она сделает счастливым весьма достойного человека, а в жертву будет принесена только ее недостойная особа и ее будущее, которое все равно не сулит ей больше никакой радости. «А Боб?.. Что ж, женщина, которая его полюбит, достойна только сожаления», – с негодованием думала Энн, и сумела, в конце концов, убедить себя в том, что этой женщиной может оказаться кто угодно, только не Энн Гарленд.
С этой минуты Энн повеселела и с подчеркнутой шутливой беззаботностью старалась показать, что гордость и здравый смысл одержали победу над нежными чувствами и воспоминаниями. Начало этому было положено еще в тот миг, когда, узнав о неверности Боба, она так вызывающе запела.
Джон, как и следовало ожидать, тотчас снова появился на мельнице, привлеченный божественной улыбкой Энн, впервые подаренной ему, и словами, которые эту улыбку сопровождали. И Энн, вместо того чтобы заниматься повседневными делами и устремляться то вверх по лестнице, то вниз, то спешить куда-то в другую комнату, то исчезать где-то в углу и появляться всюду, только не там, где находился в эту минуту Джон – ибо именно так вела она себя прежде, – теперь сидела возле него, не порываясь никуда скрыться, всячески старалась поддерживать оживленную беседу и всемерно давала ему понять, что он наконец заслужил ее благосклонность.
Был погожий день. Они вышли из дому, и Энн присела на покатый каменный выступ окна.
– Как добры вы стали ко мне последнее время, – сказал Джон, стоя возле нее в ослепительном ореоле солнечных лучей, отраженных от каменной стены дома, и сияя улыбкой. – Мне кажется, вы сегодня остались дома после обеда ради меня.
– Быть может! – задорно отвечала Энн.
А он сделал даже больше: я могла бы ужасно обвариться, если бы не он. Ваш ожог теперь не скоро пройдет, верно, Джон?
Он вытянул руку: взглянуть, как заживает, – и за этим движением, естественно, последовало другое – его ладонь опустилась на руку Энн. Жаркий румянец запылал на его щеках: он чувствовал, что его звезда, которая, казалось, готова была закатиться, поднимается наконец к зениту. Даже самый невнимательный глаз не мог бы теперь не заметить, что Энн позволяет ему за ней ухаживать, что ее безрассудство дошло даже до того, что она, быть может, готова позволить ему завоевать ее. Если немая печаль и гнездилась еще в ее сердце, то была похоронена на дне души и скрыта от глаз.
– Давайте пройдемся немного, если вы не против, – предложил он, все еще не выпуская ее руки.
– Ну что ж. А куда мы пойдем?
Джон указал на далекий холм, на зеленом склоне которого недавно появились какие-то белые царапины.
– Туда, на тот холм.
– Там движутся какие-то фигурки, какие-то люди что-то делают?
– Они вырезают на травянистом склоне огромное изображение короля верхом на коне. Голова его величество будет величиной с нашу мельничную запруду, а весь он должен быть вот с этот сад. Вместе с конем это будет никак не меньше акра. Так когда мы можем прогуляться туда?
– Да когда хотите, – весело сказала Энн.
– Джон! – крикнула миссис Лавде, выглянув на крыльцо. – Тут к вам пришел ваш приятель.
Джон вошел в дом и увидел, что его поджидает верный его соратник – трубач Бак. Во время отсутствия Джона в казарму принесли для него письмо, и Бак, выйдя прогуляться, прихватил его с собой. Передав письмо, Бак направился к мельнику: потолковать, если представится возможность, о достоинствах прошлогоднего меда, – а заодно и пропустить кружечку. Джон принялся читать письмо, а Энн ждала его за углом дома, где он ее оставил. Прочитав первые несколько строк, Джон побелел как полотно, но не шевельнулся и дочитал письмо до конца. Затем прислонился к стене, закрыл лицо руками и погрузился в мучительнейшее раздумье. Наконец страшным усилием воли ему удалось взять себя в руки, и мало-помалу лицо его приняло обычное выражение. Когда он пошел попрощаться с Энн, чтобы вернуться в казарму вместе с Баком, она не заметила в нем никакой перемены.