Томас Гарди – Старший трубач полка (страница 64)

– Кого это вы имеете в виду? – симпатии Матильды были столь разнообразны и изменчивы, что личность Джона Лавде, от которого явно не могло быть никакого толку, давно утратила всякий интерес в ее глазах.

– Как кого? Да трубача.

– О! А при чем здесь он?

– Полно! Он любит вас, и вам это известно, сударыня.

Если не это, то кое-что другое ей, во всяком случае, хорошо было известно: она знала, что благоприятный случай нельзя упускать. Бросив быстрый взгляд на Фестуса, она многозначительно поджала губы и кивнула.

– Ну а я явился сюда для того, чтобы натянуть ему нос.

Матильда покачала головой, опасаясь сказать лишнее, пока еще не все было для нее ясно.

– Как! – вскричал Фестус, багровея. – Не хотите ли вы сказать, что можете принимать его всерьез, в то время как вам предоставляется возможность залететь куда выше?

– Вода камень точит, а вы бы слышали его мольбы! Его красивое лицо так выразительно, а его обхождение – о, оно так благородно! Я небогата. Признаться вам, вы видите перед собой несчастное существо, принадлежащее разорившемуся и угасающему роду. Мне нечем похвалиться, кроме доблестного имени моих предков, а ведь оно не может ни прокормить, ни одеть! Я принимаю мир таким, каков он есть, мой дорогой Дерриманио, – это сцена, где каждый должен сыграть свою роль, а моя – весьма печальна! – И, потупив задумчивый взор, она вздохнула.

– Ну, мы еще поговорим об этом, – сказал донельзя растроганный Фестус. – Давайте прогуляемся к маяку.

Предложение было принято без возражений, и когда они повернули в сторону маяка, Матильда промолвила:

– Мистер Дерримен, я когда-то нашла одну вещицу, принадлежащую вам, но все забывала возвратить. – И она достала из-за пазухи листок бумаги, который как-то, жарким летним днем, выронила Энн, стараясь вырваться из объятий Фестуса.

– Черт побери, я чую – тут что-то есть! – воскликнул Фестус, поглядев на бумагу. – Это рука моего дядюшки, и я слышал, как он напевал это в тот самый день, когда французы так и не явились к нам, а потом еще чертил это на дороге, я сам видел. Верно, он что-то припрятал. Отдайте мне эту бумагу, будьте умницей. Такая бумажка дороже золота.

– Только чур исполу, – нежно проворковала Матильда.

– Да все, что захотите, черт побери! – воскликнул Фестус, расплываясь в улыбке, ибо Матильда взглянула на него с самой очаровательной из своих наиновейших ужимок, прикинув, что, быть может, есть смысл его приручить.

Они поднялись по ступенькам на вершину утеса и, превратившись в два крошечных пятнышка на фоне неба, исчезли за скалой.

Глава 37

Последствия

Минул декабрь, и новый год уже две недели, как вступил в свои права, а от Боба все не было вестей. Его путь, однако, можно было бы довольно точно проследить по газетам, которые Джон по-прежнему продолжал приносить на мельницу, но Энн их больше не читала. На второй неделе декабря «Виктория» держала путь в Ширнес, а девятого января в соборе Святого Павла состоялось отпевание лорда Нельсона.

Наконец пришло письмо – несколько скупых строк, адресованных всему семейству вкупе. О своей новой портсмутской привязанности Боб не обмолвился ни словом: рассказал лишь о том, что был в числе сорока восьми моряков, которые двумя шеренгами шли за гробом адмирала, и что капитан Гарди нес знамя с эмблемами. Скоро они прибудут в Чатем, где вся команда будет распущена, после чего он предполагает завернуть на несколько дней в Портсмут: навестить одного близкого друга, – а затем приедет домой.

Однако пришла весна, а Боб не появился, и Джон, наблюдая горькое одиночество Энн, все сильнее проникался желанием как-то ее утешить. Его прежнее чувство к Энн, которое он так свято хоронил от всех, глухо бунтовало в его душе, хотя наружно еще ничем себя не проявляло.

А старик мельник, обычно не встревавший в дела такого рода, начинал день ото дня все более многозначительно поглядывать на Энн и своего сына, и однажды решил поговорить с Джоном с глазу на глаз.

Речь его была немногословна, он без обиняков подошел к самой сути: Энн все грустит, слишком много думает о Бобе. А меж тем может пройти несколько лет, пока они его снова увидят. И, сказать по правде, ему всегда казалось, что было бы лучше, если бы она вышла замуж за Джона, а не за Боба. Почему бы теперь Джону не занять место Боба на мельнице? Может, он преуспеет там, где Бобу не удалось.

– Так что если ты, сынок, заставишь ее поменьше думать о нем и побольше о тебе, это для всех будет лучше.

У Джона сильно забилось сердце, однако он справился с охватившим его волнением и сказал твердо:

– Верность Бобу прежде всего!

– Он позабыл Энн – значит, об этом и говорить незачем.

– Но она не забыла его.

– Ну, смотри, смотри. Подумай хорошенько.

В результате этой беседы Джон взялся за перо и написал Бобу письмо, в котором просил брата дать решительный ответ: был ли его отказ от Энн в минуту их прощания на набережной лишь внезапным порывом, жертвой, приносимой на алтарь дружбы (так показалось это тогда Джону и, следовательно, воспользоваться этим было бы жестоко), или (так выглядит это теперь) поспешное, необдуманное намерение переросло в твердую решимость и Боб действует уже в своих личных интересах, нимало не заботясь о том, как это отразится на судьбе бедной Энн.

Джон с волнением ждал ответа, но его не было, и это молчание казалось еще более красноречивым, чем любое письмо с подтверждением того, что Боб полностью отказывается от своих притязаний на сердце Энн. Таким образом, отцовское воздействие, с одной стороны, безучастие брата – с другой, и чувство самого Джона, которому он наконец готов был дать волю, – все соединилось воедино, дабы заставить трубача еще раз предпринять попытку сблизиться с Энн, как в былые дни.

Но прошло целых пять месяцев, которые Энн провела в полном одиночестве, и уже снова зацвели кукушкины слезки, и колокольчики стали покачиваться всюду, куда ни глянь, прежде чем Джон объяснился с Энн. Она подвязывала в саду цветущие ветви высокого кустарника и знала, что Джон стоит позади, но не повернула головы. Она научилась держаться спокойно и с достоинством, и это помогало ей, когда она видела, что за ней наблюдают, хладнокровно и невозмутимо заниматься своим делом; ничто уже не напоминало в ней трепетного волнения молодой неопытной девушки прежних дней.

– Вы так никогда и не обернетесь ко мне? – с добродушной усмешкой спросил ее, наконец, трубач.

Она обернулась и молча посмотрела на него; в ее взгляде появилась настороженность – словно едва заметное смущение и замешательство Джона заронили в ее душу подозрение.

– Сегодня уже совсем летний день, не правда ли? – заметила Энн.

Джон согласился, что день действительно совсем как летний, и так серьезно, испытующе посмотрел ей в глаза, что у Энн уже больше не оставалось сомнений в том, о чем сейчас пойдет речь.

– В эти последние недели вы никогда не вспоминали о том, как было у нас с вами прежде? – спросил он.

– О, Джон, вы не должны приниматься за старое, – быстро проговорила Энн. – Я совсем, совсем другая теперь!

– Это дает мне еще больше оснований начать сначала, разве нет?

Энн, задумчиво глядя в глубь сада, едва заметно покачала головой.

– Я иначе смотрю на это.

– Но вы чувствуете себя теперь совершенно свободной, не так ли?

– Совершенно свободной! – повторила она подчеркнуто высокомерным тоном, а затем, опустив глаза, проговорила с расстановкой: – Да, я совершенно свободна. Но вы ведь не свободны?

– С чего вы взяли, что я не свободен?

– А мисс Джонсон?

– О… Эта женщина! Вы же знаете не хуже меня, что все это было притворством, и я ни единой секунды и не помышлял о ней.

– Я подозревала, что это просто игра с вашей стороны, но не была в этом уверена.

– Все это теперь не имеет никакого значения, Энн. Я хочу облегчить вашу жизнь, отвлечь вас от горестных мыслей, вознаградить, насколько это возможно, за недостойное поведение моего брата. Если вы не можете полюбить меня, будет достаточно вашего доброго отношения. Я прикидывал и так и этак, тысячу раз обдумывал все со всех сторон, не один месяц думал я об этом и, наконец, пришел к убеждению, что поступлю правильно, если поговорю с вами. Я уверен, что не обижаю этим Боба. По отношению к нему мы с вами совершенно свободны в своих поступках. Не будь я в этом уверен, ни единым словом бы не обмолвился. Отец хочет передать мне мельницу и будет счастлив, если вы подадите мне хоть маленькую надежду. Все в доме пошло бы по-иному, если бы я был хоть чуточку небезразличен вам.

– Вы очень великодушны и добры, Джон, – проговорила Энн, и крупная слеза скатилась по ее щеке на ленту шляпки.

– Нет, это неверно. Боюсь, что как раз напротив, – возразил Джон, глядя куда-то в сторону. – Ведь это будет прежде всего большое счастье для меня… Но вы не ответили на мой вопрос.

Она подняла на него глаза и с вымученной улыбкой сказала.

– Я не могу, Джон! Никак не могу. Обещайте исполнить то, о чем я вас попрошу.

– Что именно?

– Я хочу, чтобы вы сначала пообещали… Да, я знаю, что не имею права так поступать, – добавила она с кроткой мольбой, – и все же обещайте!

А Джону было уже все равно: он чувствовал, что для него все кончено, – поэтому он бесстрастно сказал:

– Обещаю.

– Вы не должны больше говорить со мной об этом – никогда-никогда, – постаралась сказать как можно мягче Энн.