Томас Гарди – Старший трубач полка (страница 42)

– О нет! – пробормотала девушка.

– А то я бы не понадеялся, что и после замужества ты сумеешь держать язык за зубами. Но через полгода это уже не будет иметь значения.

Они спустились вниз, фермер высек огонь из трутницы, зажег свечу, и Энн увидела три двери в выбеленной известкой стене. Старик отпер среднюю дверь, и свет свечи упал на низкие своды довольно длинного погреба, заваленного старой, полусгнившей мебелью, которую сносили сюда из всех комнат дома вместе с остатками лестничных балясин, обломками деревянной резной панели и лепных карнизов. Но прежде всего Энн бросилась в глаза каменная плита, вывернутая из пола в центре погреба, кучка земли возле нее и валявшаяся на полу измерительная тесьма. Старик Дерримен направился куда-то в угол и вытащил там из-под соломы окованную железом шкатулку.

– А ты тяжеленькая, голубушка, – с нежностью адресовался он к шкатулке, поднимая ее с пола. – Но мы положим тебя в надежное место, будь спокойна! Не то этот негодяй завладеет тобой и разорит меня.

Он, кряхтя, опустил шкатулку в вырытую в полу яму, засыпал ее землей и прикрыл сверху каменной плитой, которую прилаживал долго и тщательно, пока наконец не остался доволен. Романтической натуре Энн все это очень пришлось по вкусу, и она принялась помогать старику убирать остатки рассыпанной по полу земли. Затем он набросал на пол немного соломы, сваленной в углу, и они поднялись наверх.

– Это все, сударь? – спросила Энн.

– Обожди еще минутку, моя прелесть. Пожалуйста, пройдем в большую гостиную.

Энн молча проследовала за ним.

– Если со мной что-нибудь случится, когда здесь пойдут баталии – а они могут разыграться на этом самом поле, – ты будешь знать, что тебе надо делать, – торжественно сказал старик. – А пока что садись здесь… вот так, умница. Я же все запишу, чтобы ничего не позабыть. Видишь, я приготовил для этого самую лучшую бумагу и новое гусиное перо.

– Как все это странно! Мне, право, как-то не по себе, мистер Дерримен, – сказала Энн, опускаясь на стул.

Но он уже начал писать, бормоча про себя:

– Двадцать три с половиной на северо-запад, шестнадцать и три четверти на юго-восток… Ну вот и все. Теперь я это запечатаю и отдам тебе на сохранение – береги эту бумагу, пока я ее у тебя не спрошу или пока ты не услышишь, что я погиб, растоптанный копытами неприятельской конницы.

– А что это значит? – спросила Энн, взяв протянутую ей бумагу.

– Что? Ха-ха! Ну как же – это расстояния от противоположных углов погреба до шкатулки. Я все это измерил еще до твоего прихода. И вот что, моя прелесть: если французы нападут на ваш дом, расскажи обо всем своей матери или кому-нибудь из самых близких друзей – так оно будет надежней, – потому что тебя могут убить, и разгадка тайны будет потеряна. Впрочем, я надеюсь – и даже уверен, – что этого не случится, хотя, конечно, такое хорошенькое личико – большая приманка для солдата. Я сам не раз, душенька, жалел о том, что ты не моя дочь. Впрочем, в такие тяжелые времена, как сейчас, чем меньше у человека забот, тем лучше, так что, пожалуй, я даже рад, что ты мне не дочь. Велеть слуге отвезти тебя домой?

– Нет-нет, – поспешно сказала Энн, сильно смущенная всем, что ей пришлось услышать. – Я доберусь пешком. И не беспокойтесь спускаться вниз и провожать меня.

– Так береги бумагу. И если ты переживешь меня, увидишь, что я тебя не позабыл.

Глава 25

Фестус доказывает свою любовь

Фестус Дерримен провел этот день на королевском курорте: лошадь его захромала, и ее пришлось оставить в конюшне, – однако к вечеру решил отправиться пешком в Оксуэлл, к своему дядюшке, рассчитывая, подольстившись к нему или припугнув его, раздобыть на лето запасную лошадь. Он был уже недалеко от деревни и совсем близко от усадьбы, отстоявшей от деревни всего на милю, когда, шагая по дороге, обогнал неспешно шедшую в том же направлении стройную молодую женщину и заметил, что она окинула его быстрым взглядом. Дама была одета по моде – в короткий зеленый шерстяной жакет с рукавами «мамелюк» и «испанскую» бархатную шляпу с пером.

– Добрый вечер, мадам, – молодцевато сказал Фестус, – вышли прогуляться?

– Да, вышла прогуляться, капитан, – ответила молодая особа, подчеркнуто скромно потупив взор, но успев краем глаза оценить своего спутника и, раскусив его характер и ни поскупившись на подачку, тут же повысить в чине.

– Могу поклясться, что вы из города, мадам. Будь я проклят, если вы не из города.

– Да, вы не ошиблись, я из города, – ответила дама.

– Но вы не здешняя! Я знаю всех наших горожан до единого. Мы, солдаты, то и дело заглядываем в город. Разрешите представиться: Фестус Дерримен из территориальной конницы, к вашим услугам. Этот курорт, да будет вам известно, находится под нашей охраной. В предстоящих сражениях судьба жителей будет целиком зависеть от нас. Мы держим нашу жизнь в наших руках, а их жизнь – на кончике наших сабель. Что побудило вас, мадам, пожаловать сюда в такое грозное время?

– А я не нахожу это время столь уж грозным.

– Тем не менее это так, и вы сказали бы то же самое, будь столь же близки к делам военным, как некоторые из нас.

Незнакомка улыбнулась:

– Однако король и в этом году собирается посетить курорт.

– Этому не бывать! – заявил Фестус твердо. – Ага, вы, вероятно, из свиты короля, и вас послали вперед, чтобы подготовить королевские апартаменты на случай, если Бонапартишка не высадится.

– Нет, – возразила незнакомка. – Вообще я имею некоторое отношение к театру, но сейчас пока что сама по себе. Мне немного не везло последние года два, но это я еще наверстаю. Я намерена вступить в труппу, когда театр приедет сюда на летний сезон.

Фестус с любопытством на нее воззрился.

– Черт побери! Вот как? И какое же у вас амплуа, мадам?

– Я преимущественно играю главные роли – то есть героинь, – с достоинством ответила незнакомка, горделиво вскинув голову.

– Я всенепременно приду в театр поглядеть на вас, если ничего не случится и французы не успеют высадиться. Пусть меня повесят, если я не приду!.. Стойте, стойте, кого я вижу!

Его взгляд был прикован к какому-то отдаленному предмету: там полем быстро шла Энн Гарленд, направляясь из деррименовской усадьбы к себе домой, в Оверкомб.

– Я должен спешить. Прощайте, прелестное создание! – воскликнул Фестус и ринулся вперед.

– Презабавное чудовище! – заметила незнакомка, с улыбкой глядя, как он шагает по дороге.

Фестус перескочил через ограду и по зеленой лужайке устремился вдогонку за Энн. Оглянувшись, она увидела позади хорошо знакомую гигантскую фигуру и испугалась, но решила не подавать виду, однако идти далее как ни в чем не бывало оказалось выше ее сил. Она невольно ускорила шаг, что было, разумеется, бесполезно, ибо Фестус быстро нагонял ее и, когда был уже близко, воскликнул:

– Ну что, моя прелесть!

Энн припустилась бежать.

А Фестус и так уже запыхался и вскоре понял, что теперь ему, как видно, не догнать Энн. Она летела вперед, не глядя по сторонам, пока какой-то странный шум не заставил ее оборотиться и глазам ее не предстала такая картина: голова Фестуса была запрокинута, он покачнулся, стал клониться на один бок и вдруг, словно чурбан, повалился на зеленый пригорок и остался лежать недвижимо.

Энн встревожилась и, постояв минуты две, стала медленно, с опаской приближаться к Фестусу, вглядываясь в его лицо, исполненная удивления и недоверия, словно кроткая овечка при виде пришлого бродяги, задремавшего на лугу, где пасется стадо.

– Да он никак без чувств! – пробормотала Энн.

Сердце ее испуганно колотилось, она беспомощно оглянулась по сторонам, но кругом не было ни души. Тогда она сделала еще шаг и опять внимательно взглянула на Фестуса. Лицо его побагровело: он, казалось, не дышал.

– Нет, это не обморок, это апоплексический удар! – в чрезвычайном испуге проговорила Энн. – Надо расстегнуть ему ворот.

На это она все-таки не отважилась и только подошла поближе. Теперь она стояла от него в трех шагах, и у лежавшего без сознания Фестуса недостало более сил задерживать дыхание. Внезапно вскочив, он бросился к ней с криком:

– Ха-ха! Вот как срывают поцелуй!

Он уже обхватил Энн рукой за плечи, но она, изогнувшись, с необычайной ловкостью вырвалась из его объятий и бросилась бежать по полю. Она рванулась из его рук с такой силой, что он не устоял на ногах и снова упал, а когда поднялся, она была уже на много ярдов впереди.

С восклицанием, вряд ли выражавшим доброе напутствие, он тотчас кинулся за ней в погоню, и так они бежали до тех пор, пока Энн не очутилась на лугу, по которому протекал ручей футов в шесть шириной. Через ручей, там, где к нему вела тропинка, была переброшена довольно узкая дощечка, и Энн сразу перебежала по ней на другую сторону. Она оборотилась посмотреть, где ее преследователь, и увидела, что Фестус догоняет ее. Тут ее осенила какая-то мысль, и она нагнулась, ухватилась за конец доски и потянула ее на себя, стараясь стащить противоположный конец в воду, но доска была слишком тяжела, и ей удалось лишь немного сдвинуть ее с места. Потеряв несколько драгоценных секунд, Энн со вздохом отчаяния снова припустилась бежать.

Однако ее усилий оказалось достаточно, чтобы сделать ненадежными эти утлые мостки, и когда Дерримен минутой позже ее ступил на них и добрался до середины, доска соскользнула с берега, перевернулась, и он плюхнулся в воду. Ручей был неглубок, но наш кавалерист упал ничком и потому весь погрузился в воду и не сразу сумел выкарабкаться из ручья. А когда, мокрый до нитки, он выбрался на берег и поглядел по сторонам, Энн уже исчезла. Глаза Фестуса сверкнули, словно два карбункула, и он разразился страшными проклятиями; оборотившись в ту сторону, где скрылась Энн, он так грозно замахал руками, сотрясая теплый летний воздух, что при виде этого зрелища у любой девицы душа, без сомнения, ушла бы в пятки. Затем он повернул обратно, вброд перебрался через ручей и медленно побрел по берегу. Вода серебристыми струйками стекала с пол его мундира, с обшлагов, с кончиков ушей и красиво сверкала в лучах солнца. Мало-помалу он ускорил шаг и, избрав несколько кружной путь, боковой тропинкой направился к усадьбе дядюшки.