Томас Гарди – Старший трубач полка (страница 44)

Замыслив свою гигантскую авантюру, Бонапарт с поразительной уверенностью положился на помощь Провидения. В тот самый час, когда его войскам предстояло отчалить от берега на плоскодонных судах, густой туман должен был окутать все пространство Ла-Манша и лишить англичан возможности увидеть, что происходит на противоположном берегу. Туман должен был продержаться двадцать четыре часа, после чего мог и рассеяться. Одновременно с туманом должен был наступить штиль, преследующий двоякую цель: дать лодкам возможность легко продвигаться вперед и обречь наши корабли на бездействие. И, наконец, весенний прилив должен был объединить свои усилия с туманом и штилем.

Среди сотен тысяч обыкновенных англичан, чья жизнь попадала в зависимость от выполнения этих грандиозных планов, находились и наши старые знакомцы: капрал Тьюлидж, щеголявший своей раздробленной рукой, и бедняга Симон Берден, старый контуженый ветеран, сражавшийся при Миндене. Вместо того чтобы мирно сидеть себе на скамье в углу «Старого корабля» в соседней с Оверкомбом деревушке, им приходилось нести дежурство на холме. Они постарались, насколько позволяли обстоятельства, устроиться поудобнее и поселились в землянке с кирпичной печкой, на которой готовили себе пищу. Здесь они наблюдали движение ночных светил, знакомились с деятельностью кротов, любовались заячьими хороводами на пригорках, привыкли различать далекий крик совы и лай лисиц в чаще леса, но ни разу не заметили ни малейшего признака появления неприятеля. Ночь за ночью прогуливались они вокруг двух скирд, которые им надлежало поджечь, когда будет дан сигнал (одна скирда, из дрока, должна была мгновенно и ярко вспыхнуть, другой, из дерна, полагалось медленно и долго тлеть), вспоминали былое, толковали о добрых старых временах и с поистине патриотическим усердием прикладывались к большой деревянной фляжке, заново наполнявшейся каждый день.

Мельник и Боб скоро распознали, что свет исходит от маяка. Когда они поднялись на холм, там пылал огненный столб, осыпая траву росой золотистых брызг, и на этом фоне взад и вперед двигались фигуры двух стариков. Отец и сын Лавде, подошедшие с той стороны, куда ветром относило дым, с минуту молча наблюдали эту сцену, а затем вышли из-за дымовой завесы на свет.

– Кто идет? – крикнул капрал Тьюлидж, вскидывая на плечо пику здоровой рукой. – А, это ты, сосед Лавде!

– Ты что, получил с восточной стороны сигнал поджечь эту штуку? – торопливо спросил мельник.

– Нет. Сигнал был с Эбботси-Бич.

– Но ты же не должен слушаться береговых сигналов!

– А, провалиться им! Разве не получил я от самого судьи приказа действовать, как только на северо-востоке загорится маяк Рейнберроу, или на северо-западе – Хеггардона, или когда неприятель появится на берегу.

– Так его же здесь нет?

– Как бы не так! Огни на взморье только что погасли, а Симон еще лучше моего слышал пушечный выстрел.

– Тише, тише! Я и сейчас слышу его! – сказал Боб.

Они прислушались, разинув от напряжения рты; ночной ветер посвистывал в остатках зубов Симона Бердена, словно в руинах Стонхенджа. Откуда-то снизу, со стороны большого тракта, донесся стук копыт и грохот колес.

– Да, что-то тут неладно, – хмуро сказал мельник. – Пошли домой, Боб: надо перво-наперво отправить женщин в безопасное место, а тогда уж я надену свой солдатский мундир и отправлюсь. Бог весть, где мне теперь искать нашу роту!

Они быстро спустились с холма и, выйдя на дорогу, остановились и прислушались снова. На дороге уже стали появляться пешеходы и экипажи самого различного сорта. В почти непроглядном мраке никто не замечал мельника и Боба, но, взобравшись на придорожную ограду, Бобу все-таки удалось привлечь к себе внимание.

– Что случилось? – окликнул он мясника, который проезжал мимо в тележке; жена его, простоволосая, сидела позади.

– Французы высадились! – ответил мясник, даже не натянув вожжей.

– Где? – крикнул Боб.

– В западной бухте! И в Бедмуте полный переполох! – донесся голос уже издалека.

Боб и мельник со всех ног припустили домой. Как они и предполагали, миссис Лавде и Энн, как и большинство жителей деревни, уже оделись и стояли на крыльце в шляпках и шалях, прислушиваясь к шуму, доносившемуся со стороны большого тракта. Миссис Лавде успела прихватить все свои деньги и кое-какие ценности и спрятать в большой карман, облегавший ее талию, чем значительно увеличила свои объемы.

– Оказывается, правда: он высадился! – сказал мельник. – Вы с Энн и со служанкой отправляйтесь сейчас же к моему двоюродному брату Джиму в Кингсбери, а там уж – куда они, туда и вы. А мне надобно явиться в роту.

– Ну, а я? – спросил Боб.

– А ты беги-ка скорее в церковь и возьми пику, пока их все не расхватали.

Запрягли двуколку и поспешно водрузили туда миссис Лавде, Энн и служанку, причем последней пришлось взять вожжи, так как Дэвид был вынужден забыть о домашних обязанностях и выполнять свой солдатский долг. Затем все ценные предметы, слишком громоздкие, чтобы поместиться в карманах, как то: серебряный кубок, фарфоровый чайник, пара канделябров в форме ионическпх колонн и кое-что еще – были брошены в корзину, которую привязали сзади к двуколке, и наступило прощание, столь же печальное, сколь и торопливое. Боб поцеловал Энн, и она без малейшего жеманства приняла этот знак привязанности, проговорив сквозь слезы:

– Да хранит вас Бог!

И вот в тусклом свете занимающейся зари двуколка выехала за ворота. Ни одна из трех женщин не знала толком, какой дорогой нужно ехать, но каждая уповала на случай, который поможет им добраться до места.

Как только двуколка скрылась из виду, Боб отправился за пикой, а его отец, перезарядив свое кремневое ружье, принялся облачаться в военную форму и с такой поспешностью начищать белой глиной лосины, что главным образом разукрасил ею свои черные гетры. Приведя себя в боевую готовность и не слыша еще призывных звуков трубы, он вместе с Дэвидом направился в каретный сарай, выкатил оттуда тележку и погрузил в нее кое-какое самонужнейшее и не громоздкое имущество – на случай, если представится возможность переправить его куда-нибудь. Когда с этим было покончено и тележку закатили обратно в сарай и заперли на замок, возвратился Боб со своим новым оружием, несколько уязвленный тем, что вынужден был прибегнуть к столь первобытному способу самообороны. Мельник пожал ему на прощание руку и договорился при первой возможности встретиться с ним в Кингсбери, если полученные ими сведения подтвердятся; если же, по счастью, тревога окажется ложной – то в своем родном доме.

– Будь ты неладен! – воскликнул он, глядя на свой запас кремней.

– В чем дело? – спросил Боб.

– У меня же нет пороху, ни единой крупинки!

– Так какой же тебе смысл идти? – спросил сын.

Мельник задумался.

– Нет, я пойду. Может, если попаду в переделку, кто-нибудь одолжит мне немного пороху.

– «Одолжит немного пороху»! Ох, отец, до чего ж ты наивен! – сказал Боб с укором.

– Ну ладно, в конце-то концов, я могу и стибрить, если что… – сказал мельник.

Тут вдали заиграла труба, и Лавде-старший с пустой пороховницей за спиной направился к месту сбора, а Боб взял пару заряженных пистолетов, которые прихватил с корабля, сверх того вооружился еще пикой, запер дом и зашагал в сторону большого тракта.

Тем временем территориальная конница также была поднята на ноги, а в том числе и Фестус Дерримен, который ночевал у своего дядюшки и был разбужен верным Крипплстроу. Когда Боб с отцом спускались с холма, этот неустрашимый воин стоял во дворе перед конюшней, застегивая портупею, пока Крипплстроу седлал его лошадь. Фестус, бряцая шпорами, прошелся взад и вперед по двору, бросая угрюмые взгляды в сторону маяка и прислушиваясь к громыханию телег и повозок, а затем кликнул Крипплстроу, и тот появился из конюшни, ведя лошадь под уздцы, а дядюшка Бенджи, никем не замеченный, наблюдал эту сцену из решетчатого окошка, и отблески огромного костра, полыхавшего на вершине холма, играли на его лице, делая его похожим на медный циферблат старых башенных часов.

– Я так думаю, Крипплстроу, – сказал Фестус, чья багровая физиономия претерпевала странные изменения, выцветая на глазах, – что тебе нужно, пока я еще не тронулся в путь, отправиться в Бедмут и выяснить там на месте, высадились ли уже эти трусы на берег или еще только показались в бухте.

– Я бы пошел прямо сейчас, – отвечал тот, – да у меня опять нога так разболелась, что ступить нельзя. Я бы сейчас уже давно стоял в строю, да на последнем ученье мне сказали, что я слишком стар. Так что я, как только снаряжу вас, бедняжку, в путь-дорогу, так заберусь на сеновал и буду ждать, что Бог пошлет.

– А может, всю эту тревогу подняли зря? Бывало так раньше когда-нибудь, Крипплстроу? Ведь Бонапарт ничтожество, жалкое ничтожество, и, может, все это ложная тревога и доставит таким, как я, только горькое разочарование?

– О нет, сударь! Нет-нет!

– Да ведь случаются же иногда и ложные тревоги?

– Да, случаются. В прошлом году проводились понарошку маневры военных кораблей и высаживали десант.

– Ну а еще какие были маневры? Было что-нибудь похожее на то, как сейчас?

Крипплстроу покачал головой.

– Больно уж вы скромны, как я погляжу! Все хотите показать, будто это одни пустяки. Только такого, как сейчас, еще не бывало. Уж будьте спокойны – он высадился. И, слава тебе господи, таких ополченцев, как я, не пошлют на передовую – туда пойдут только такие отчаянные храбрецы, как вы, батюшка. Эх, видел бы вас сейчас Бонапартишка! Он бы враз понял, что от такого ловкого да храброго воина ему нечего ждать, окромя пули из мушкета или хорошего удара саблей.