Томас Гарди – Старший трубач полка (страница 46)

– Вперед, друзья, вперед! Я поджидаю вас. Вы не слишком-то спешили догнать меня, а ведь нам сегодня предстоят славные дела!

– Неплохо сказано, Дерримен, неплохо! – отозвался всадник, ехавший впереди. – Ты слышал какие-нибудь новости?

– Слышал только, что он уже здесь во главе своего десятитысячного войска, и мы сшибемся с ними грудь с грудью, как только соберемся вон там, в том городе.

– Черт побери! – пробормотал Ноакс, и нижняя челюсть у него слегка отвисла.

– Тот, кто дрогнет в такую минуту, не достоин носить мундир территориальной конницы, – воскликнул Фестус, гарцуя впереди и поблескивая на солнце обнаженной саблей. – Эй, Ноакс, стыдись, стыдись! Ты что-то побледнел, старина.

– Так и ты, может, побледнел бы, – сказал Ноакс, с завистью поглядывая на этого отчаянного смельчака, – будь у тебя жена и дети, которым без тебя придется худо.

– Я этих лягушатников-французов берусь уложить троих одним ударом! – возразил Фестус, продолжая размахивать саблей.

– Сабли у них так же остры, как твоя, и ты в этом скоро убедишься, – сказал другой кавалерист.

– Будь они даже трижды острее, – не унимался Фестус, – даже трижды три раза острее, я все равно берусь один уложить троих. А ты как себя чувствуешь, приятель? – он обратился к другому воителю. – Эх, старина Стаб! Не придется нам больше пить за здоровье наших дам в Оксуэлл-холле! Этим летом уж никак не придется. А ты что скажешь, Браунджон?

– Боюсь, что не придется, – мрачно подтвердил тот.

– Кончились наши веселые обеды в гостинице Стейси, над самой головой у короля с его свитой. Кто теперь без нас будет красть дверные молотки и отсылать их в пирогах в пекарню. Теперь вместо этого руби-коли день за днем, неделю за неделей!

– Да, видать, что так.

– И как бы мы ни сражались, нам все равно не покончить с этим проклятым тираном раньше осени, и не одна сотня бравых солдат сложит до тех пор голову, – заметил молодой кавалерист с приятным спокойным лицом, готовый, как видно, выполнить свой долг без лишних слов.

– Да, конец нашим состязаниям «кто кого пересмеет» – этим летом нам уж не пировать в замке «Май-Дун», – продолжал перечислять Фестус. – Не придется нам позабавиться и на Гринхиллской ярмарке, и никто уже не будет кукарекать в балаганах, пока балаганщик не лопнет со злости!

– Да, похоже, так.

– Ты что, чувствуешь себя немного не в своей тарелке, Ноакс? Крепись, старина! Ну, вперед! Почему мы тащимся еле-еле, словно женщины на ослах? Мы должны, считаю я, поспешить в Бедмут, присоединиться к остальным войскам и выступить в поход на запад по побережью. А если мы будем так плестись, нам раньше как к двенадцати часам не попасть в гущу сражения. Ну, друзья, пришпорим коней! Да, Локхем, в этом году нам уже не поплясать на зеленых лужайках при луне. А та девчонка, что растопила твое сердечко, – боже милостивый, каково-то ей придется во всей этой заварухе!

– Ладно, ладно, Дерримен, – запротестовал Локхем, – хватит, не желаю больше слушать. Я готов воевать не хуже всякого другого, однако…

– Когда начнется сражение и ты понюхаешь пороху, Дерримен, это, может, немного остудит твой пыл, – поддержал Локхема Ноакс, не переставая, однако, в душе восхищаться бесшабашной храбростью Фестуса.

– Раньше вы увидите меня вздетым на пику, – заявил Фестус. – Ну, давайте построимся – и вперед!

Видя, что Фестус намерен бешеным галопом нестись в Бедмут, остальные всадники не захотели от него отстать, и все что есть духу припустились к городу. Если бы у них было время спокойно поразмыслить, они могли бы, вероятно, заметить, что последние полчаса им не повстречалось на дороге ни единой тележки или повозки, которых вначале попадалось довольно много. И лишь добравшись до заставы, они узнали то, что давно было известно Фестусу. Выслушав сообщение о ложной тревоге, Фестус со вздохом вложил саблю в ножны, и небольшая кавалькада вскоре смешалась с остальными конниками, прискакавшими сюда раньше и шумно обсуждавшими причины и различные подробности ложной тревоги.

– Как, вы разве только сейчас узнали, что произошла ошибка? – спросил кто-то. – Чудно что-то! Когда я спускался по проселку с холма, вон тот малый разговаривал с высланным на дорогу гонцом – я сам видел – значит, ему уже все было известно. – И говоривший указал нa Фестуса. Взоры присутствующих с возмущением обратились к нему, и всем стало ясно: Фестус знал, что тревога была ложной, и бессовестно подшутил над ними.

– Всыпать ему хорошенько, чтобы живого места не осталось! – закричали несколько человек, выхватывая сабли и приготовившись пустить их в ход плашмя.

И, повернув коней, они устремились за Деррименом, а за ними последовали и другие. Но, понимая, чем грозит это внезапное разоблачение, Фестус уже успел предусмотрительно отдалиться от своих товарищей, и теперь, дав шпоры коню, вихрем мчался обратно. Его трусливое бегство еще больше разгорячило преследователей, и, боязливо оглядываясь через плечо, он еще мили две видел позади себя разъяренные лица и обнаженные сабли. Однако понемногу он начал с удовлетворением замечать, что преследователи один за другим поворачивают обратно, и вскоре остался на дороге один на своем взмыленном коне.

Глава 27

Энн в опасности

Стоя посреди дороги, Фестус стал размышлять, как бы ему извлечь пользу из неудачи. Он мечтал торжественно вступить в город, принимая дань восхищения своей отвагой, но все рухнуло, и теперь он угрюмо прикидывал, нельзя ли использовать это вынужденное изгнание для того, чтобы раньше всех явиться в Оверкомб и покрасоваться там перед мисс Гарленд, пока весть о его обмане еще не долетела до деревушки. Решив попробовать, он повеселел и снова пришпорил коня.

Тем временем народное ополчение уже маршировало по дорогам, и Дерримен встретил на пути оверкомбскую роту, в рядах которой шагал и мельник Лавде плечом к плечу с другими почтенными жителями деревни и ее окрестностей, полностью экипированными ружьями, кремнями, кисетами с табаком, ремнями, мотыгами, обоймами, рожками с порохом, пулями и банками с ружейным маслом. Не видя смысла и дальше утаивать истину, Фестус в нескольких словах сообщил им, что произошла ошибка и непосредственная опасность никому не угрожает, и поскакал дальше.

Проехав еще милю, он встретил большой отряд вооруженных пиками людей, среди которых был Боб Лавде, и решил разузнать у него, где находится Энн. Внезапность встречи и необычность обстановки, не оставив Бобу времени на размышление, понудили его к откровенности, и он указал Фестусу, в каком направлении уехали женщины. Тогда Фестус сообщил всем, что слух о вторжении неприятеля не оправдался, и все, чрезвычайно обрадованные, повернули обратно и поспешили домой.

Боб некоторое время шагал рядом с ехавшим на лошади Деррименом. Он тотчас решил прежде всего разыскать женщин, чтобы как можно скорее принести им добрую весть и развеять их тревогу, но ни словом не обмолвился о своих намерениях Фестусу, а тот тоже не сказал Бобу, что задумал опередить всех, первым найти Энн и, воспользовавшись этим преимуществом, покрасоваться перед ней и расположить ее в свою пользу. Он еще не забыл купания, которое она ему устроила, и, затаив обиду, мечтал об отмщении, которое будет вдвойне сладостным.

Расставшись с Бобом, Фестус перевалил через холм и встретил по дороге отряд в шестьдесят волонтеров из Лонгпадла под командой капитана Кеннингема, роту из Кастербриджа численностью девяносто человек под командованием капитана Стрикленда, известную в те дни под названием «Большая рота», и другие отряды. Все шагали со встревоженными, суровыми лицами и были покрыты пылью с головы до пят. Сообщив волонтерам радостную весть и оставив их на дороге, Фестус поспешил дальше, в направлении в Кингсбери. Долгое время на дороге никого не было видно, пока наконец, проехав несколько миль, он не повстречал отбившегося от своего отряда капрала, который в ответ на его расспросы заявил, что никакой двуколки с женщинами ему на пути не попадалось. Решив, что он разминулся с ними, потому что ехал по большому тракту, Дерримен повернул назад, на проселок, которым женщины могли, по его мнению, воспользоваться, прельстившись его уединенностью, хотя дорога эта была прескверной и вела неизвестно куда. Он затрусил обратно к Оверкомбу и милях в пяти от деревушки получил наконец первое известие о странствующем экипаже с его драгоценными путешественницами, который, по-видимому, подобно Ковчегу, отплывшему из страны филистимлян и носимому по воле волн, двигался по воле запряженного в него животного, тащившего его, куда подскажет ему инстинкт. Какой-то землепашец, видевший еще на рассвете этих беспомощных созданий, медленно продвигавшихся в своем экипаже по глухому проселку, указал Фестусу, в каком направлении они скрылись.

Едва Фестус распрощался с этим вестником, как увидел Боба верхом на лошади мельника. Боб был несколько удивлен этой встречей, и Фестус почувствовал, что его грядущая слава находится под угрозой.

– Они поехали по этому проселку в ту сторону, – сказал он, указывая прямо противоположное направление. – А я тоже разыскиваю кое-кого из своих друзей.

Боб отправился в указанном ему неверном направлении, не усомнившись в правдивости слов Фестуса, поскольку тот ехал теперь обратно. Но как только Боб скрылся из виду, Фестус повернул коня и направился в ту сторону, где в последний раз видели Энн со спутницами.