Томас Гарди – Старший трубач полка (страница 48)

– Вы играете со мной! – крикнул Фестус, топнув ногой. – Только что было «да», а теперь «нет»! Послушайте, вы сами не понимаете, от чего отказываетесь. Ведь старая усадьба принадлежит моему дядюшке, а кроме меня, у него никого нет, и оставить ее некому. Как только он умрет, я уже буду не фермер, а эсквайр. Ну, что вы теперь скажете? – рассмеялся он ядовито. – Какой надо быть дурочкой, чтобы упустить такой случай!

– Благодарю вас, но меня это не прельщает, – сказала Энн.

– Значит, вам противен тот, кто может вам все это дать?

– Мне кажется, сделать это не в вашей власти.

– Как? Старик посвятил вас в свои намерения?

– Нет.

– Так почему же вы не доверяете мне? Ладно, если я не гожусь вам в женихи, докажите, что вы не прочь иметь меня своим другом, и отоприте дверь. Я просто хочу посидеть и поболтать с вами.

Энн решилась наконец довериться ему: казалось невероятным, чтобы он мог ее обидеть. Она отошла от окна, спустилась вниз и уже положила руку на щеколду, но тут какое-то дурное предчувствие охватило ее. Не снимая щеколды, она неслышно притаилась за дверью, а Фестус снова завел свое:

– Что же вы не отпираете?

Энн не отвечала.

– Ну, будь я проклят, если не доберусь до вас! Вы слишком испытываете мое терпение. Тогда, на лугу, я бы удовольствовался одним поцелуем, теперь же вы поцелуете меня сорок раз, угодно вам это или нет!

Он навалился на дверь плечом, но так как, помимо щеколды, там был еще крепкий деревянный засов, его усилия ни к чему не привели. На минуту воцарилась тишина, а затем испуганная девушка услышала, что он пытается отворить ставню. Она бросилась по лестнице наверх и снова окинула взглядом холмистую равнину. Желтая двуколка все так же лежала на солнцепеке, а у садовой изгороди за углом была привязана лошадь Фестуса. Больше ничего не было видно. Тут она услышала звук вынимаемой из ножен сабли и, перегнувшись через подоконник, увидела, что ее мучитель пытается открыть ставни, просунув в щель саблю, но та сломалась у него в руке. Выбранившись, он вытащил застрявший в щели обломок лезвия и вложил обе части в ножны.

– Ха-ха! – делано расхохотался он, заметив макушку Энн в окне. – Я только пошутил, хотел вас попугать. Но все равно я войду в дом. Все за поцелуй! Эх, была не была, а мы своего добьемся! – Словно устыдившись своей яростной вспышки, Фестус говорил теперь наигранно непринужденным тоном, но Энн видела его побагровевшую шею и понимала, что в нем клокочут бешенство и страсть. – Я просто пошутил, – продолжал он бормотать. – Ну а как мы поступим дальше? Ага, вот как. Я пойду достану лестницу, приставлю к верхнему окну и проникну в дом, где скрывается моя любовь. А лестница лежит под скирдой тут рядом, в поле. Я обернусь в две минуты, моя прелесть!

Он бросился куда-то в сторону и скрылся из глаз.

Глава 28

Энн творит чудеса

Энн в ужасе стала мысленно искать выход из этой ловушки. Верхние окна домика не имели крепких запоров и никак не могли помешать Фестусу проникнуть внутрь. Энн поняла, что надо бежать, не теряя ни секунды, и кинулась вниз, распахнула дверь, но тут же, невзирая на обуявший ее страх, сообразила, что ей никак не удастся скрыться от Фестуса на этом пустынном пространстве, – ведь ему ничего не стоит вскочить в седло и поскакать за ней. Его лошадь по-прежнему была привязана к ограде за углом. Если бы она успела отвязать ее и отогнать подальше, прежде чем Фестус вернется, тогда ему было бы труднее догнать ее. Энн взобралась на пригорок, и ей удалось отвязать лошадь, после чего, вытащив свой муслиновый платочек, она начала махать им перед глазами животного, стараясь его напугать, но доблестный рысак не двинулся с места и даже не моргнул глазом. Энн повторила свои манипуляции, но они, по-видимому, не пугали жеребца, а даже доставляли ему удовольствие. Тут Энн услышала у себя за спиной крик, обернулась и увидела, что ее преследователь, выскочив из-за угла дома, бежит к ней.

– Я знал, как выманить мышку из норки! – торжествуя, выкрикнул Фестус.

Вместо того чтобы отправиться за лестницей, он просто спрятался за домом, рассчитав, что Энн непременно спустится вниз.

Бедняжка Энн перепугалась насмерть. Пригорок, на котором она стояла, был довольно высок, а животное казалось кротким, как овечка. С решимостью, присущей Энн в критические минуты, она схватила поводья, бросилась на овчину, служившую седлом, и уцепилась за гриву. Изумленное животное мотнуло головой, фыркнуло, повело ушами и, взяв с места в галоп, припустилось через холмистую равнину.

– Мать пресвятая богородица! – в ужасе пролепетал Фестус, глядя вслед уносящейся от него Энн. – На Чемпионе! Да ведь она свернет себе шею, а меня будут судить за преднамеренное убийство, и славное имя Дерримена покроется позором!

Чемпион шел ровным галопом, но помимо этого ничего себе не позволял. Начни он лягаться или вставать на дыбы, Энн со всего маху грохнулась бы об землю, и все самые худшие опасения Дерримена оправдались бы. Но спокойный, хотя и быстрый галоп коня был довольно безопасным, и, лежа, зажмурившись, на его спине, Энн почти не испытывала ни толчков, ни страха. Невзирая на рискованность своего положения, она пугалась лишь при виде камней, травы и других предметов, бешено проносившихся мимо, стоило ей на секунду открыть глаза (что она позволяла себе не чаще двух раз в минуту) или почувствовать, как страшно раскачиваются стремена, и подумать о том, что предмет, который колотит ее по колену, это чехол карабина, а локоть ей царапает кобура пистолета.

Они быстро пересекли безлесную равнину, и Энн поняла, что конь держит путь домой. Когда они стали приближаться к гористой возвышенности, за которой лежало взморье, Чемпион, уже порядком взмокший и начавший храпеть, обессилев, перешел с галопа на быструю, но тряскую рысь. Тут Энн сразу почувствовала, что теперь ей долго не продержаться: по сравнению с этим испытанием галоп был детской забавой. Узкая лощина уже пошла круто в гору, и Энн, собравшись с духом, приготовилась свалиться с лошади. Над перевалом появилась движущаяся точка, которая стала расти, вытягиваться и превратилась в верхнюю половину туловища какого-то человека, а человек оказался солдатом. Энн, болтаясь на спине лошади, видела его лишь краем глаза, но, хотя она и очень боялась, что это может быть француз, коня она боялась больше, чем француза, а Фестуса – больше, чем коня. Поэтому, когда солдат подошел ближе, она крикнула, собрав остаток сил:

– Остановите его! Остановите!

Солдат, немало пораженный при виде строевого коня с ворохом каких-то дамских тряпок на спине, уже двинулся ему наперерез, преграждая дорогу, а теперь стал прямо на его пути, раскинув руки наподобие придорожного католического креста. Чемпион подбежал ближе, прянул в сторону и внезапно стал как вкопанный; неожиданный толчок сбросил Энн на землю. Столь вовремя подоспевший избавитель шагнул к Энн, помог ей подняться на ноги, и она увидела перед собой Джона Лавде.

– Вы не ушиблись? – спросил он испуганно, при виде ее падения с лошади став белее мела.

– О нет! Нисколько, – с наигранной бодростью сказала Энн, оправляя платье и стараясь сделать вид, что ничего особенного не произошло.

– Но как вы сюда попали?

– Ну вот, он убежал! – воскликнула она вместо ответа, следя глазами за Чемпионом, который, обойдя Джона, торжествующе затрусил дальше, в сторону Оксуэлла.

– А чья это лошадь, и как вы на ней очутились?

– Сейчас я вам все расскажу.

– Слушаю.

– Я… Нет, не могу вам этого сказать.

Джон пристально взглянул на нее и промолчал.

– А как вы попали сюда? – спросила Энн. – Это правда, что французы и не высаживались вовсе?

– Правда. Тревога была ложной. Я вам потом все объясню. У вас очень утомленный вид, вам нужно немного отдохнуть. Давайте посидим на этом пригорке.

Джон помог ей сесть и начал свой рассказ, но его рассеянный взгляд говорил о том, что мысли его все еще заняты ее таинственным появлением верхом на лошади.

– Мы прибыли в бедмутские казармы сегодня утром и должны простоять там все лето. Мне не удалось заранее сообщить об этом отцу. Однако слух о высадке французов не имеет к этому никакого отношения, и мы ничего об этом не знали, покуда на дороге не появились беженцы, но полковник сразу сказал, что слух ложный: Бонапарта даже нет сейчас в Булони. Я обеспокоился за вас – ведь эти слухи могли здорово вас напугать, – поэтому поспешил в Оверкомб, лишь только получил возможность покинуть казармы.

Энн слушала его, не проронив ни слова, вдруг покачнулась и обессиленно припала к его плечу. Поспешно оборотившись к ней, Джон увидел, что она в обмороке. Первым и естественным побуждением его было, разумеется, подхватить ее и прижать к себе. Поблизости не было даже воды, и он не мог придумать ничего лучшего, как заботливо и нежно держать ее в объятиях, пока не очнется. И, конечно, ничего более приятного он не мог себе и пожелать.

И снова перед ним встал вопрос: что же все-таки произошло?

Он ждал, когда Энн очнется, и смотрел на ее устало смеженные веки и два темных полукруга ресниц, опущенных на щеки, чья безупречная округлость сейчас больше, чем когда-либо, поражала своим совершенством, ибо привычный румянец уступил место призрачной бледности, и лицо Энн казалось прозрачным, как окружающий воздух. Крутые завитки волос на лбу и шее, обычно похожие на тугие спирали, развились во время ее бешеной скачки и висели свободными прядями. Долгие месяцы, проведенные с Энн в разлуке, Джон жил мечтой об этой встрече, и вот, охваченный благоговейным восторгом, наклонился и нежно ее поцеловал.