Томас Гарди – Старший трубач полка (страница 50)

– Нет, мистер Лавде… То есть да, знаю.

– Так. А за что? Я буду лупить тебя до тех пор, пока не скажешь. Мерзавец! Не будь ты пьян в стельку, тебе бы сейчас несдобровать!

– Потому что я дурно вел себя с этой девушкой… А мне наплевать, черт побери! Я опять пристану к ней, устрою такое же, и пусть тебя повесят! Где мой конь, где Чемпион? Где, я тебя спрашиваю? – внезапно заорал Фестус и бросился с кулаками на трубача.

Джон увернулся, схватил его за ворот и швырнул на скамью.

– Я не выпущу тебя отсюда, пока не попросишь прощения за все, что сегодня натворил. Мало тебе, хочешь получить еще? – и он так тряхнул противника, словно это был мешок с костями.

– Да, да, я прошу прощения… Нет, не хочу! Стой! Ты не имеешь права так обращаться с племянником эсквайра Дерримена – ты, грязный сын мельника, мучной червь, хлебная плесень! Я вызову тебя на дуэль завтра утром и поквитаюсь с тобой.

– Именно для этого я сюда и пришел. – И, отшвырнув Фестуса в угол на скамью, Джон покинул харчевню, испытывая немалое удовлетворение от того, что удалось затеять из-за Энн Гарленд такую отличную ссору, – ведь самый пылкий возлюбленный мог бы ему только позавидовать.

Лишь одно обстоятельство этого увлекательного приключения осталось неизвестным Джону – он и не подозревал, что Фестус Дерримен, ослепленный яростью и винными парами, не разглядел его в темноте и, привыкнув видеть Энн и Боба вместе да полагая к тому же, что трубач находится от него за сотни миль, ни на секунду не усомнился в том, что получил взбучку не от кого-то другого, а от Боба.

Когда Джон возвращался домой, светила луна, но примерно в миле от Оверкомба небо стало заволакивать тучами, и внезапно хлынул довольно сильный дождь. Приметив у дороги бревенчатый амбар на высоких каменных столбах и полагая, что гроза должна скоро пройти, Джон поднялся по ступенькам, шагнул за порог и стал в дверях, глядя на тусклую луну за пеленой дождя. Неожиданно он с удивлением заметил женскую фигуру, бежавшую очень стремительно, но не в сторону амбара, где можно было укрыться от дождя, а в открытое поле. Кто же это и куда бежит? Ответ на эти вопросы пришел, когда с противоположной стороны верхом на отцовской лошади появился его младший брат Боб. Женщина подбежала к нему, Боб соскочил с лошади и заключил ее в объятия. Они тесно прильнули друг к другу, не замечая яростно хлеставшего дождя, а лошадь стояла рядом и смотрела на них.

Трубач отступил в глубь амбара и бросился на груду пустых мешков, сваленных в углу: он узнал женщину – это была Энн. Из оцепенения его вывели голоса, доносившиеся из-под пола: голос Энн и его брата, которые, заметив наконец, что мокнут под дождем, укрылись под амбаром.

– Я была дома, – говорила Энн. – Мама и Молли уже давно вернулись. Мы все очень беспокоились о вас, и я вышла поглядеть, не возвращаетесь ли вы. О, Боб, я так рада, что вижу вас снова!

Джон мог бы слышать каждое слово этой беседы, которая продолжалась в таком же духе довольно долго, но заткнул уши. Однако парочка никак не спешила уходить, а Джон вовсе не хотел, чтобы его увидели. Надежда, которую он лелеял, которой жил больше полугода, развеялась в единый миг, и все же он понимал, что протестовать не только бесполезно, но и жестоко. Ведь это его собственные усилия привели к тому, что произошло. Предоставь он Боба судьбе, и он уже давно был бы женат на другой.

Дождь стал утихать, и влюбленные покинули свое убежище. Джон смотрел им вслед: поля в пронизанной лунным светом туманной дымке, и эти две фигуры – словно гравюра на металле… Боб одной рукой обнимал Энн за талию, другой вел в поводу лошадь. Когда они скрылись за откосом, трубач вышел из амбара и направился домой, шагая еще медленнее, чем они. И пока он шел, выражение отчаяния на его лице мало-помалу уступило место спокойной решимости. Впервые в жизни в своих отношениях с близкими ему людьми он избирал путь притворства и обмана: отныне он должен был привыкнуть скрывать свои истинные мысли и приучить к этому свое лицо и свой язык. И хотя никто не мог видеть его сейчас, он даже походке своей старался придать некоторую небрежность и залихватски сбивал хлыстом головки дикой петрушки, как делал, бывало, раньше, когда впервые надел военную форму и жизнь казалась ему увлекательной и манящей.

Так, основательно замаскировав свои горестные мысли, он спустился к мельнице следом за влюбленными, порой, словно невзначай, поглядывая на мокрую дорогу и замечая, как неизменно близок отпечаток маленькой ножки Энн к отпечатку ноги Боба, как послушно и точно следуют башмачки за сапогами. Но, приблизившись к дому, он высоко вскинул голову и так молодцевато подошел к крыльцу, что звон его шпор разнесся по всему двору.

Все были уже дома, но он весело воскликнул первый, опережая их приветствие:

– А, Боб, я все время думал о тебе! Как, черт побери, ты себя чувствуешь, мой мальчик? Эти разбойники-французы так и не сунулись к нам, в конце концов. Вот мы и опять все вместе, целы и невредимы!

– Благодарение Всевышнему, он не оставил нас своим попечением, – радостно сказала миссис Лавде. – Да, всегда и везде мы в руках Божьих.

– Что верно, то верно! – подтвердил мельник, все еще ослеплявший окружающих неистовым великолепием своего мундира. – Ну а теперь надо по этому случаю выпить.

– Выпить нечего, – сказал Дэвид, с сокрушенным видом выступая вперед.

– Как так нечего? – удивился мельник.

– Когда я побежал в церковь за пикой, чтобы защитить нашу родину от Бонапартишки, то сначала повытаскивал все затычки из всех бочек, хозяин. «Черт с ним, пусть пропадает!» – подумал я. Раз уж не достанется нам, так пусть не достанется ни ему, ни его солдатам.

– Как же ты мог это сделать, пока еще не был уверен, что он высадился! – спросил мельник, ошеломленный этим сообщением.

– Да, черт побери, я был уверен, что он высадился! – сказал Дэвид. – Я бы скорее дал храм Божий разрушить, чем пролил доброе вино! Но откуда же мне было знать?

– Ну и дела! Все одно к одному, и, похоже, этот день обойдется мне недешево! – сказал мельник, торопливо спускаясь в погреб, пол которого на несколько дюймов был залит вином.

– Ну, Джон, как же мне теперь принимать тебя? – беспомощно развел он руками, вернувшись в столовую. – Пошел бы ты, посмотрел, чего он там натворил!

– Я тут немного вычерпал уполовником, господин старший трубач, – сказал Дэвид. – Вполне можно пить. Малость попахивает полом, и все.

Джон заявил, что ему никаких возлияний не требуется, и все сели ужинать и проявили умеренную веселость, хлебнув немножко бузинной настойки, которую миссис Лавде обнаружила на дне одного из кувшинов. Трубач-драгун, держась в рамках принятой на себя роли, занимал всех рассказами о всевозможных забавных приключениях, участником которых он был с тех пор, как последний раз сидел за этим столом. Он сказал, что летний сезон в этом году обещает быть очень оживленным, что королевское семейство, как обычно, посетит курорт, и сделал много других интересных сообщений. Словом, когда, распрощавшись, он отправился к себе в казармы, мало кто мог бы усомниться в том, что во всей английской армии вряд ли найдется еще один такой же веселый и беспечный солдат.

Одна только Энн заподозрила какую-то неискренность в его поведении. Поднявшись к себе в спальню, она остановилась в задумчивости, глядя на пламя свечи с таким видом, словно этот предмет пробуждал в ее сердце сострадание, и чувства, отражавшиеся в этот миг на ее лице, были порождены уверенностью в том, что сегодня вечером Джон держался совсем иначе, чем днем, когда преградил путь Чемпиону, и что поцелуй, который она, очнувшись от обморока, ощутила на своих губах, отнюдь ей не пригрезился. Но блаженное чувство радости от сознания того, что Боб снова принадлежит ей, в конце концов взяло верх над грустными мыслями и помогло ей убедить себя в том, что Джон мало-помалу научится любить ее как сестру.

Глава 29

Притворщик

На первый взгляд могло бы показаться, что Джон Лавде с поразительной легкостью добился желаемого. Появляясь на мельнице раза два в неделю, он с необыкновенным увлечением сообщал Энн и Бобу всевозможные новости, и ему удавалось мгновенно заразить всех своим весельем, хотя у самого было совсем не весело на душе. Он никому не рассказал о стычке с Фестусом и только мимоходом обмолвился Энн о том, что предполагал встретиться с ним, но свидание, увы, не состоялось. В тот вечер, когда король снова посетил свою летнюю резиденцию на берегу моря, Джон появился на мельнице, остался ужинать и описал королевский кортеж, толпы разодетых придворных, сопровождавших короля повсюду, пышную иллюминацию и светящиеся транспаранты, упомянув и о количестве сальных свечей, сожженных для этой цели.

После ужина Боб вышел в сад, чтобы притворить ставни, которые, как не раз случалось, еще не были затворены, хотя в доме уже зажгли огонь. Все разошлись, за столом оставался один Джон, и когда Боб приблизился к окну, его поразила произошедшая с братом перемена. Во время ужина Джон, как обычно, весело и беспечно болтал с Энн, и тем более странно было видеть, каким мрачным стало теперь его лицо. С минуту он сидел в глубокой задумчивости, затем достал из нагрудного кармана какое-то письмо, с нежной и чуть смущенной улыбкой – словно стыдясь своей слабости – прижал его к губам и тут же спрятал обратно. Это было письмо Энн, которое она послала ему в Эксонбери.