Томас Гарди – Старший трубач полка (страница 43)

Меж тем та, что была виновницей всех его злоключений, быстро приближалась к мельнице и вскоре, к огромной своей радости, увидела, что Боб идет ей навстречу. Она слышала, как Фестус плюхнулся в воду, и, понимая, что теперь ему будет трудно ее догнать, уже не бежала, но все же шла довольно быстро. Когда же Боб приблизился к ней, она, уже не владея собой после пережитых волнений, кинулась ему на грудь. Боб тотчас заключил ее в объятия, настолько крепкие и надежные, что всякая опасность падения в обморок была для нее теперь исключена даже при полном упадке сил, который, вероятно, и послужил причиной ее столь неожиданного поступка. В этом положении оба они молча пребывали до тех пор, пока Энн не осознала вдруг, что ей еще никогда в жизни не случалось лежать в объятиях мужчины. Щеки ее запылали, как зарево, и она не решалась поднять на Боба глаза. Почувствовав себя наконец в полной безопасности, она неожиданно изменила своему первому побуждению и не стала рассказывать Бобу всего, что с ней произошло, опасаясь, как бы это не повело к страшной ссоре и даже схватке между Бобом и Фестусом и к большим осложнениям (в которых будет повинна только она) для всего семейства Лавде, так как мельник постоянно вел дела с Деррименами.

– Вы чего-то испугались, дорогая Энн? – нежно спросил ее Боб.

– Да. Я встретила какого-то человека, очень неприятного с виду, и он как будто хотел пойти за мной. Но еще больше я боюсь французов. Ах, Боб! Я так боюсь, что вас убьют, а мою мать, и Джона, и вашего отца, и всех нас возьмут в плен!

– Голубка моя, но этого же никак не может случиться, поверьте. Даже если они высадятся, в чем я сильно сомневаюсь, так после одного-двух сражений мы загоним их обратно в море. У нас девяносто парусных судов на ходу. Нам, конечно, не повезло, что в такое трудное время пришлось еще объявить войну Испании, но все равно кораблей у нас хватит на всех наших недругов.

И Боб принялся сообщать ей различные данные относительно численности английского флота, армии, народного ополчения и волонтеров, дабы подольше удержать ее в своих объятиях. Старательно и подробно перечислив все, он умолк и испустил тяжелый вздох.

– Почему вы вздыхаете, Боб?

– Мне давно следовало пойти и объявиться – ведь я моряк, а еще не сделал этого.

– Ну какое значение имеет один человек? Разве они не могут обойтись без вас?

Боб покачал головой. Она выпрямилась в его объятиях и, откинув голову, заглянула ему в глаза, открыто стараясь поймать его взгляд, впервые перестав таить свои чувства. Они медленно двинулись дальше по тропинке, и Боб вытащил из кармана бумагу.

– Посмотрите, что я купил в Бедмуте. Это должно влить в нас отвагу и патриотизм. Занятная картинка, верно?

Это было карикатурное изображение Наполеона в профиль.

Изувеченный французский орел венчал голову Бонапарта, как треуголка; лицо императора представляло собой хитроумное переплетение человеческих тел; широкий галстук или шарф, напоминавший по очертаниям Ла-Манш, удавкой обвивал горло; эполет оказывался рукой, разрывающей паутину – мирный договор с Англией, а ухо – согбенной фигурой женщины, рыдающей над умирающим дитятей.

– Какой ужас! – сказала Энн. – Я не хочу на это смотреть.

Она уже поборола свое волнение и с покорным и серьезным видом шла рядом с Бобом, но тот не спешил воспользоваться правами возлюбленного и взять ее под руку. Помня о том, что Энн принадлежит к более избранному кругу, он боялся, как бы проявленная ею нежность не оказалась лишь безотчетным порывом, о котором она, хладнокровно поразмыслив, может пожалеть. Он еще не был уверен в том, что для него уготована идиллия в духе «Поля и Виргинии», и не хотел торопить события. Они поднялись на мост перед мельницей и увидели, что мельник с озабоченным видом стоит на пороге.

– После того как вы ушли, – сказал он, – сюда явился какой-то чиновник. Он ходил по всем домам, записывал, сколько где женщин и детей и какого они возраста. Переписал также лошадей и повозки, которые могут быть использованы, если, в случае вторжения неприятеля, придется уходить в глубь страны.

Все небольшое семейство собралось в тесный кружок; каждый чувствовал серьезность положения, но старался не подавать виду. Миссис Лавде подумала о том, какими ничтожными кажутся все ее честолюбивые стремления перед лицом таких серьезных событий, и поклялась в душе, что не будет мешать Энн любить кого захочет. Энн в свою очередь предала забвению кое-какие особенности речи Боба и его отца и манеру себя держать, кои коробили ее порой, и почувствовала глубокую благодарность к ним обоим за их любовь и заботу о ней перед лицом грозящей опасности.

Поднявшись наверх, она вспомнила про бумагу, которую дал ей старик Дерримен, и поискала ее за корсажем, но бумаги там не оказалось.

«Я, верно, оставила ее на столе», – подумала Энн, но не придала этому значения, так как запомнила все от слова до слова, и, взяв перо, переписала документ по памяти и убрала в надежное место.

Однако Энн ошибалась. На самом деле она спрятала бумагу за корсаж, где та и должна была бы находиться, но во время борьбы с Фестусом, после его притворного обморока, бумага выскользнула из-за корсажа и упала на траву. А минут пять спустя, когда беглянка и ее преследователь были уже далеко, нарядно одетая дама, которую обогнал на дороге Фестус, глянула украдкой через ограду на лужайку, где только что разыгралась эта бурная сцена, увидела валявшуюся на траве бумагу, перелезла через ограду, осторожно отклеила облатку, стараясь не разорвать конверт, и прочла записку. Ни слова в ней не поняв, она сунула бумагу в карман, тут же про нее забыла и боковой тропинкой направилась к мельнице с тыльной стороны. Там, скрытая от глаз живой изгородью, она долго стояла, глядя на старый дом, а потом повернулась и задумчиво побрела по дороге обратно к королевскому курорту.

Глава 26

Тревога

Эта в своем роде историческая ночь запомнилась всем надолго. Сон миссис Лавде был прерван пушечным выстрелом, прогремевшим где-то вдалеке, она разбудила мужа, и они некоторое время лежали прислушиваясь. Выстрел больше не повторился, однако оба были так встревожены, что мистер Лавде направился в комнату Боба узнать, слышал ли он выстрел. Боб был уже на ногах и выглядывал в окно. Он слышал зловещий этот грохот, и ему хотелось разузнать, что происходит. Пока отец и сын поспешно натягивали одежду, им показалось, что на небе над холмом, где стоял маяк, разгорается зарево. Чтобы не напугать жену и Энн, мельник уверил их, что они с Бобом просто решили пойти выяснить, что это была за стрельба, после чего оба нырнули во мрак. Выйдя на более открытое место, они тотчас убедились, что в небе и в самом деле играют таинственные отблески огня, но определить, находится его источник на маяке или где-то еще дальше, было трудно. Тогда они стали торопливо взбираться на холм.

В эту грозную минуту их тревога разделялась всеми. Повсюду уже шли лихорадочные приготовления. Вот уже почти два года только неглубокая полоса воды шириной каких-нибудь двадцать пять миль отделяла мирные семейные очаги на английском берегу от неприятельской армии в сто пятьдесят тысяч человек. Мы относились к этому весьма беспечно, ели себе и пили, как во времена Ноя, и без конца распевали сатирические куплеты. Мы каламбурили по адресу Бонапарта и его военных кораблей, рисовали на него мелом карикатуры на дверцах почтовых карет и печатали подобные же карикатуры в газетах. Однако среди этих взрывов веселости нам все же приходило порой на ум, что Англия единственная из европейских стран еще не склонила головы перед могущественным маленьким человечком, почти лишенным человеческих чувств, но наделенным нечеловеческой волей; что, хотя непокорный дух наш силен, силы наши слабы, и что на Ла-Манше часто бывают штили. Конечно, суда, построенные из дерева, шелестевшего зелеными ветвями в своем родном лесу всего три дня назад, могли стать мишенью для насмешек, но тем не менее на них вполне можно было совершить одно-единственное плавание через пролив там, где с английского берега виден французский.

Англичане наблюдали за приготовлениями Бонапарта, а Бонапарт наблюдал за англичанами. Подробности того, что происходило в Булони, ускользали от глаз, но в ясные погожие дни мы бывали несколько подавлены новым для нас зрелищем огромных войсковых соединений, двигавшихся, сверкая на солнце оружием, словно серебристая стая макрели. Прогуляться до сторожевой охраны и поболтать с дежурным лейтенантом о том, какие подозрительные предметы возникали в поле его зрения на море в течение последних суток, стало привычным времяпрепровождением жителей прибрежных селений в послеобеденные часы. Примерно раз в неделю в газетах неизменно появлялась заметка либо о некоем предприимчивом английском джентльмене, заплывшем в прогулочной лодке так далеко в море, что ему удалось увидеть на булонском берегу Бонапарта, стоявшего на возвышенном месте в окружении своих маршалов, либо о некоем таинственном, говорящем с чужеземным акцентом незнакомце, который, собрав обширные сведения военного характера, нанял в южном порту лодку и уплыл на ней в сторону французского берега, прежде чем кто-либо успел разгадать его намерения.