Томас Гарди – Старший трубач полка (страница 41)

– С тех пор как Джон уехал, – продолжал ее спутник, – я мало-помалу смог лучше разобраться в его намерениях и лучше понял, почему он способствовал исчезновению этой женщины. Вы знали, что он имел к этому кое-какое отношение?

– Да.

– Знали, что это он заставил ее уехать?

Энн с удивлением взглянула на Боба. Оказывается, все это было ему известно, и тем не менее он, по-видимому, не сердился на Джона.

– Знала, – сказала Энн. – Но зачем он это сделал?

Боб не решился объяснить ей причину, но события этого дня навели его на мысль, что Джона могут убить, и пробудили в нем решимость снять несправедливые подозрения со своего бедного брата. Боб винил себя за то, что так долго позволял Энн незаслуженно дурно думать о Джоне, и, как только они вернулись домой, сразу направился к отцу и попросил его, прибегнув к помощи миссис Лавде, открыть Энн, почему Джон так настроен против мисс Джонсон.

– Ведь мисс Энн думает, что Матильда и Джон были когда-то влюблены друг в друга, а теперь встретились снова, и Джон сам, вместо меня, захотел жениться на ней, – сказал он в заключение.

– Так вот, значит, в чем дело! Вот почему у Джона с мисс Нэнси дело не сладилось, – сказал мельник.

– Как так? Разве между ними что-нибудь было, кроме обычной дружбы? – встревоженно спросил Боб.

– Ну, с ее стороны, может, ничего и не было.

– Ладно, все равно мы должны это сделать, – сказал Боб, начиная с болью в сердце понимать, что, воздавая должное Джону, он готовит себе опасного соперника в его лице, но все же стремясь восстановить справедливость. – Открой все, что тебе известно, миссис Лавде, и пусть она расскажет об этом Энн.

Глава 24

Письмо, посетитель и металлическая шкатулка

Узнав всю правду, Энн испытала горчайшие угрызения совести. Так была она расстроена своим несправедливым отношением к добросердечному трубачу, что на следующее же утро, поднявшись на холм, в полном одиночестве долго стояла там, где была когда-то раскинута палатка, в которой он провел столько ночей. Она думала о глубокой незаслуженной обиде, нанесенной ею Джону, и о том, как, должно быть, печально и горько было ему собирать свои пожитки и отправляться в поход. Постояв так некоторое время, она смахнула с ресниц слезу сострадания, возвратилась домой и под впечатлением минуты написала драгуну письмо, в котором, среди прочих, были и такие – довольно смелые, если принять во внимание, от кого они исходили и кому были адресованы, – строки:

«Вы были сама искренность, сама прямота, Джон, а я – опрометчива в своих суждениях и своенравна. Однако я убедилась, что только высокие требования чести руководили вашими поступками, и это заставляет меня отныне ни в чем себе не доверять. Случись мне теперь разойтись с вами во мнениях, я бы долго размышляла, прежде чем прийти к решению, что не могу согласиться с вами. Если я утратила вашу дружбу, виной тому лишь я сама, но от всего сердца надеюсь, что вы можете меня простить».

Написав это послание, Энн направилась в сад, где Боб очищал дорожки от проглянувшей молодой травы, и с запечатанным письмом в руке спросила:

– Какой адрес у Джона?

– Эксонберийские казармы, – пробормотал Боб упавшим голосом.

Энн поблагодарила его и вернулась в дом. Когда Боб, немного повременив, тоже вошел в дом и, проходя мимо пустой гостиной, заглянул в отворенную дверь, ему бросилось в глаза письмо, лежавшее на каминной доске, и вид этого письма отнюдь не доставил ему удовольствия. Услыхав голоса в соседней комнате, он вошел туда и увидел Энн и миссис Лавде, поглощенных беседой с Крипплстроу, который только что явился к ним с поручением от эсквайра Дерримена: эсквайр просил мисс Гарленд, если она хоть чуточку жалеет несчастного старика и не хочет, чтобы он навеки потерял душевный покой, немедленно прийти навестить его.

– Нет-нет, я не могу, – сказала Энн, не желая подвергаться опасности, которую это посещение могло в себе таить.

Но прошел час, и Крипплстроу притащился обратно и опять с тем же поручением.

– Хозяину очень плохо, и он просит вас непременно прийти, мисс Энн. Ему очень надо повидаться с вами из-за французов.

Энн отправилась бы на ферму, не колеблясь ни минуты, если бы не боязнь встретить там, помимо старика эсквайра, еще кое-кого другого, и снова ответила отказом.

Прошел еще час, и на дороге заскрипели колеса. Крипплстроу явился в третий раз – и теперь уже с лошадью и двуколкой; при этом на нем был парадный костюм, и он прихватил с собой корзину с виноградом, апельсинами, миндалем и сладким печеньем. Он передал Энн это преподношение от старика фермера и повторил его просьбу. Двуколка, запряженная лучшей кобылой из конюшни Дерримена, была послана в виде дополнительного соблазна.

– Можно подумать, Энн, что старик в тебя влюбился, – сказала мать.

– А почему он сам не мог приехать сюда и повидаться со мной? – спросила Энн слугу.

– Ему хочется, чтобы вы приехали к нему, уж вы его уважьте.

– А мистер Фестус там?

– Нет. Он в Бедмуте.

– Хорошо, я поеду, – сказала Энн.

– А мне можно встретить вас на обратном пути и проводить? – спросил Боб.

– Я написала письмо… Что же мне с ним делать? – сказала Энн, ничего не ответив Бобу, и добавила: – Отнесите мое письмо на почту, и потом можете встретить меня.

Боб пообещал отправить письмо и вышел, а Крипплстроу отошел в сторону, ожидая, пока Энн соберется.

– Что это за письмо? – спросила мать.

– Письмо Джону, – сказала Энн. – Я прошу его простить мои безосновательные подозрения. Это уж я, во всяком случае, должна была сделать.

– Ты хочешь выйти за него замуж? – напрямик спросила миссис Лавде.

– Что вы, мама!

– Так, будь спокойна, он примет твое письмо как поощрение. Неужели ты этого не понимаешь, глупая ты девочка?

Энн мгновенно сообразила, что мать права.

– Верно! Скажите Роберту, что письмо отправлять не нужно, – согласилась она, но тут же отправилась за письмом сама. Однако на каминной полке письма уже не было, и после расспросов выяснилось, что мельник, увидав письмо, уже отправил его с Давидом в Бедмут. Энн ничего не сказала и укатила в двуколке в обществе Крипплстроу в Оксуэлл-холл.

– Послушай, Уильям, – сказала миссис Лавде мельнику, когда Энн уехала, а Боб снова принялся за работу в саду, – ты нарочно поспешил отправить это письмо?

– Конечно, нарочно. Я хотел знать наверняка, что оно будет отправлено. Она нравится Джону, и теперь у них все может наладиться, и почему бы ему не жениться на ней? Если она захочет выйти за него, я помогу ему открыть свое дело.

– Но она, кажется, не прочь выйти за Фестуса Дерримена.

– А я хочу, чтобы она вышла за Джона, только за Джона, и баста, – упрямо сказал мельник.

– Хоть она влюблена в Боба, и притом не первый год, а Боб влюблен в нее? – с торжеством спросила его супруга.

– Влюблена в Боба, а он в нее? – как эхо, повторил мельник.

– Вот именно! – сказала его супруга и покинула комнату, предоставив ему предаваться своим размышлениям наедине.

Прибыв в усадьбу, Энн нашла старого мистера Дерримена на его всегдашнем месте – в кресле. Цвет лица у него стал еще более землистым, но двигался он так же проворно, как прежде, и при ее появлении вскочил с кресла, закрыл за ней дверь и, пододвинув ей стул, взволнованно сказал:

– Ну вот, слава богу, ты пришла, дорогая моя девочка! Нет, на сей раз ты совершила эту маленькую прогулку не для того, чтобы читать мне вслух. Зачем заставила ты меня пойти на эдакие расходы, чтобы заполучить тебя? Ай, как стыдно! И лошадь, и двуколка… Да и мой слуга столько потерял времени – трижды ездил за тобой! И фрукты, что я тебе послал, стоят немалых денег на бедмутском рынке – теперь же все страсть как подорожало. Хорошо, что я купил виноград и апельсины месяца два назад, когда они были подешевле, не то я бы совсем на тебя разорился. Мы ведь с тобой старые друзья, и мне больше поделиться не с кем, иначе я бы тебе ничего и не сказал. Впрочем, теперь, раз уж ты приехала, я нисколько об этих расходах не жалею.

– А я и сейчас не очень-то рада, что приехала, – сказала Энн. – Что случилось? Почему вам так настоятельно потребовалось видеть меня?

– А потому, что ты хорошая девушка и порядочная, и я подумал, что из всех людей, которые помоложе меня и которым я могу довериться, ты подходишь мне больше всех. Речь идет о кое-каких купчих, долговых расписках, арендных договорах и прочих разных денежных документах, а также о небольшой сумме наличными в гинеях, ну и самое главное – о моем завещании, вот о чем мне надо поговорить с тобой. А теперь пойдем-ка сюда.

– Ах вот оно что! – удивилась Энн. – Но я же ничего не понимаю в этих вещах.

– А тут ничего и не надо понимать. Слушай. Французы будут здесь самое большее через два месяца, это уж точно. Я узнал из очень надежных источников, что их армия в полной боевой готовности стоит в Булони; суда и лодки оснащены, планы вторжения разработаны, и первый консул ждет только попутного ветра. Одному Небу известно, какая участь может постигнуть мужское население этого края! Но женщин, вероятнее всего, пощадят. Так вот, теперь я кое-что тебе покажу.

Он повел ее через холл к каменной винтовой лестнице, спускавшейся в погреб.

– Как, туда? Вниз? – испугалась Энн.

– Да, я прошу тебя взять на себя труд спуститься вниз. Я долго, очень долго раздумывал над тем, кто из женщин сумеет лучше сохранить тайну в течение полугода, и наконец сказал себе: «Энн Гарленд!» Ты за это время еще не выйдешь замуж?