Том Нортон – Зови меня Дженни (страница 2)

И в этот момент, в микросекунду, когда ноги отрываются от земли и все мое существо сосредоточено в животе, готовясь к взлету —

Пульс. Третий. Роковой.

Это щелчок. Знакомый до тошноты, до ледяного ужаса. Тихий, сухой, костный щелчок внутри сустава.

И за ним – резкая, белая, ослепительная молния, что прожигает колено насквозь.

Вопль застревает у меня в горле. Мое тело, лишенное команды, управления, просто обрушивается вниз. Я падаю как мешок с костями. Боком, со всего размаха, на твердый паркет. Удар отдает в плечо, в голову. Я лежу, зажмурившись, впиваясь пальцами в холодный пол. Дышу коротко, прерывисто, сквозь стиснутые зубы. В колене – ад. Чистый, неметафорический ад.

Слезы подступают, жгучие, бессильные. Я плачу от ярости. От полного, абсолютного поражения. Ты не смогла. Даже с собой. Даже в пустом зале. Ты – никто.

Я не знаю, сколько лежу. Пока боль не отступает до терпимого, пылающего угля. Я поднимаюсь на четвереньки, потом, цепляясь за барьер у зеркал, на одну ногу. Правая не слушается, она горячая и чужая. Я надеваю кроссовки, не зашнуровывая. Беру свой рюкзак. Гашу свет. Зал погружается во тьму, и я ухожу, хромая, оставляя там часть своего стыда.

Дорога домой растягивается в вечность. Каждый шаг – пытка. Каждый огонь уличного фонаря – допрос. Я чувствую на себе взгляды из темных окон, воображаемые, но от этого не менее реальные. Смотрите, неудачница. Смотрите, калека.

Общага встречает меня запахом дешевой лапши и старости. Мой этаж. Коридор, освещенный одной мигающей лампочкой. Я подхожу к своей двери, с трудом вытаскиваю ключ.

Дверь соседки приоткрыта. Оттуда льется теплый желтый свет и звуки сериала. И запах – корицы и чего-то домашнего, печеного. Это всегда выбивает меня из колеи. Как можно пахнуть так… уютно?

– Джен?

Из-за двери появляется лицо. Хлоя. Моя соседка. У нее круглые добрые глаза цвета лесного ореха и вечно растрепанные каштановые волосы. Она учится на диетолога и верит, что мир можно исцелить правильным смузи.

– Привет, – бурчу я, упираясь лбом в свою дверь, пытаясь вставить ключ в замочную скважину. Руки дрожат.

– О боже, Дженни, что с тобой? – Ее голос мгновенно наполняется тревогой. Она распахивает дверь шире. На ней пижама с единорогами. – Ты вся бледная. И хромаешь.

– Ничего. Упала, – выдавливаю я, наконец-то открывая дверь.

– Опять в зале была? – Хлоя не отстает. Она подходит ближе, и ее взгляд становится профессионально-оценивающим. – Это же безумие, так скоро после операции! Нужен покой, реабилитация…

– Мне нужен мир, Хлоя, – резко обрываю я ее. Звучит грубее, чем хотелось. Я вижу, как она слегка отстраняется. Но не обижается. Она никогда не обижается. Это сводит с ума.

– Ладно, ладно, – она поднимает руки в жесте капитуляции. – Не буду лезть. Просто… у меня тут осталась пачка замороженного гороха. От ушиба. Или… я могу сделать горячий шоколад? С зефиром. Это не диетично, но черт, иногда нужно.

В ее голосе столько искренней, глупой заботы, что у меня на мгновение перехватывает дыхание. Мир делится на два типа людей: на тех, кто смотрит на мое колено и видит слабость, ошибку, конец карьеры. И на Хлою, которая видит просто ушиб и предлагает горох и шоколад.

Я стою на пороге своей темной комнаты, держась за косяк.

– Горох, – наконец выдавливаю я. – Только горох.

Маленькая, победоносная улыбка трогает ее губы.

– Одну минуту!

Она исчезает у себя, а я, скрипя зубами от боли и чего-то еще, что подкатывает к горлу, вваливаюсь в свою клетку. Падаю на кровать лицом в подушку. Через минуту слышу осторожный стук.

Дверь приоткрыта. Хлоя засовывает руку с синим пакетом замороженного гороха.

– Лови. И… спи хорошо, ладно?

– Ага, – приглушенно говорю я в подушку. – Спасибо.

Дверь тихо закрывается. Я лежу в темноте, прижимая к распухающему колену холодный, колючий пакет. Слезы, наконец, вырываются наружу. Тихие, бесшумные. От боли. От стыда. От этого нелепого пакета с горохом в мире, который отнял у меня все.

Он так и лежит со мной до утра, пока горох не превратится в холодную бесформенную кашу. Как и мои надежды.

Глава 3. Аукцион неудач

Seoul City – JENNIE

Кафе “Midnight Espresso” было единственным местом в кампусе, где можно было спрятаться. В гуле кофемолок, в запахе пережаренных зёрен и сладкой выпечки. Здесь никто никого не знал, все уткнулись в ноутбуки или учебники. Я заняла свой привычный столик в углу, у стены, чтобы можно было прислонить ногу. Колено сегодня было злым, оно ныло глухим, угрожающим гулом, будто предвещая новую бурю. Я заказала двойной эспрессо. Горький, как мои мысли.

И только я потянулась к чашке, как почувствовала. Взгляд. Тяжёлый, неотрывный, сканирующий. Как будто меня рассматривают под микроскопом.

Я медленно подняла глаза.

За столиком напротив, через проход, сидела женщина. Она была диссонансом. В этом царстве потертых худи и растянутых свитеров она выглядела как икона стиля из делового журнала: идеальный тёмный костюм-двойка, под которым угадывалась тонкая водолазка, короткие, безупречные ногти, волосы цвета воронова крыла, собранные в низкий, гладкий пучок. Перед ней стоял макиато, но она не пила. Её ноутбук был закрыт. Всё её внимание было приковано ко мне.

Инстинкт кричал: отвернуться, сделать вид, что не заметила, уйти. Но что-то в её взгляде парализовало. В нём не было жалости. Был холодный, расчетливый анализ.

Она поднялась. Движения были плавными, без единого лишнего усилия. Тело танцовщицы. Или хищницы. Она пересекла зал и остановилась у моего стола, не спрашивая разрешения сесть.

– Дженни Роуэн, – сказала она. Голос был ровным, низковатым, идеально ложившимся на шум фоновой музыки. – Восемнадцать месяцев назад – восходящая звезда. Пятнадцать – разрыв ПКС, операция, уход со сцены. Двенадцать – попытка вернуться к классическому балету, откат. Девять – отчисление из танцевальной академии. Сейчас – специальность «история искусств». Ночные визиты в пустой спортивный зал. Хроническая боль. Отказ от физиотерапии.

Каждое слово было точным, леденящим ударом. Она знала всё. Каждый позорный поворот моего падения.

– Кто вы? – выдавила я. Голос прозвучал хрипло. – Коллекционер неудач?

– Скайлар Харт, – она представилась, наконец, присев на свободный стул. Её поза была собранной, прямой. – Я не коллекционер. Я – инвестор. Ищу активы с высоким риском, но с потенциалом сверхприбыли. Твой актив – твоя история. И твоя боль.

– Вы с ума сошли, – прошипела я, сжимая чашку так, что пальцы побелели.

– Напротив, я предельно рациональна, – она откинулась на спинку стула, сложив руки. – Слушай внимательно. Я набираю труппу для проекта «PHOENIX». Это – демо-лаборатория высшего уровня. Мы берём танцоров со сложной историей. С травмами. С провалами. С тем, что в обычной подтанцовке считается браком. И за три месяца выжигаем из вас всё лишнее, оставляя только сырую, ядрёную эмоцию, превращённую в движение.

Она сделала паузу, давая мне вдохнуть.

– В конце проекта – закрытый показ. На нём будут люди, которые решают судьбы карьер. Хореографы туров, музыкальные продюсеры, скауты крупнейших лейблов. Они ищут не просто технику. Они ищут лицо. Историю. Человека, в чьих глазах и в чьём теле зритель увидит драму. Им нужны со-авторы. Для мировых арен. Для тех, кто заполняет стадионы. Ariana Grande, The Weeknd, BLACKPINK, Dua Lipa, Bad Bunny, Rosalía…

Она перечисляла имена, и каждое из них было как удар током. Это были не просто звёзды. Это были символы. Вершины, на которые я когда-то зажмурившись смотрела, мечтая хотя бы об одном луче их софитов.

– Зачем… – я сглотнула комок в горле. – Зачем вам я? Я еле хожу.

– Потому что ты не просто травмирована, – её взгляд стал ещё острее. – Ты в ярости. На себя, на мир, на того парня, что тебя уронил. Эта ярость – чистый, неразбавленный драйв. Его нельзя подделать. Его можно только пережить. Я даю тебе шанс направить эту ярость на создание искусства, которое купят за миллионы.

Она достала из внутреннего кармана пиджака небольшой планшет, провела пальцем по экрану и повернула его ко мне. Там была фотография современного, светлого помещения с хромированным оборудованием. Кадры реабилитационного зала, больше похожего на космический корабль.

– И забудь про свою хромоту как препятствие. У «PHOENIX» есть собственный реабилитационный центр. Лучшие физиотерапевты, спортивные врачи, специалисты по биомеханике. Твой «актив» в виде разбитого колена мы будем не эксплуатировать, а капитально ремонтировать. Каждый день. Индивидуальная программа. У тебя будет уход, о котором обычные студенты-танцоры могут только мечтать. Мы вернём тебе ногу. А ты отдашь нам ту ярость, что копилась в тебе все эти месяцы.

Мир поплыл перед глазами. Это было слишком. Слишком цинично и слишком соблазнительно одновременно. Мне предлагали сделку с дьяволом. Моя боль, мой провал, моя ярость – в обмен на лучшую в мире реабилитацию и лотерейный билет в большой мир.

– Это… аукцион? – прошептала я. – Кто больше страдал, тот и получает контракт?

– Это естественный отбор, – поправила она холодно. – Я соберу двадцать человек вроде тебя. С разными историями. С разной болью. Три месяца мы будем варить вас в одном котле. Слабые сломаются. Сильные – закалятся. И только горстка лучших получит то, ради чего всё затевалось: билет на самый верх. Остальные уйдут ни с чем. Или с новой, ещё более жёсткой травмой. Риск колоссальный. Награда – абсолютна.