Том Нортон – Сокрушить Эддисон (страница 8)

Сначала просто чужой, мужской – пот, дешёвый дезодорант, уличная пыль. А потом, сквозь него, пробилось другое. Сладковато-химическое, едкое, отвратное. Знакомое до тошноты. Запах наркоты и немытого тела.

Я застыла, щётка во рту, глаза встретились с отражением Мэйси в зеркале. Её лицо было ещё сонным, ничего не подозревающим. Внутри у меня всё сжалось в ледяной комок. Нет. Только не сегодня. Только не сейчас.

И тут… скрип. Долгий, пронзительный скрип пружин маминой кровати. Такой громкий в утренней тишине, будто крик. А следом – голоса. Приглушённый мужской хриплый смешок. И мамин стон.

– Ох, детка, да ты огонь… – донёсся мужской голос, грубый.

– Да… сильнее… – это был голос мамы.

Больше я не могла слушать. Я резко выплюнула пасту.

– Мэйси, быстро! Одеваемся! – мой шёпот был резким.

– Что? Почему? – испуганно прошептала она, но я уже тащила её в комнату, на ходу натягивая на неё первую попавшуюся кофту и штаны. Сама я надела что-то, не глядя. Главное – выбраться. Сейчас же.

Я взяла её на руки, хотя она уже не маленькая, прижала к себе, закупорив ей ухо своей ладонью, и на цыпочках, стремительно, понесла вниз по лестнице. Каждый скрип ступеньки казался выстрелом. Из-за двери маминой комнаты доносились причмокивания, похабный шёпот, и самый мерзкий скрип.

Я вылетела на улицу, захлопнув дверь, и вдохнула полной грудью холодный, промозглый воздух. Было пять утра. Улица была пуста и безмолвна, залита синим предрассветным светом. Спасибо, мама. Огромное спасибо.

Мэйси обхватила меня за шею, дрожала.

– Эдди… что случилось? Нам надо было убегать?

Я поставила её на землю, поправила на ней сбившуюся кофту. Моё сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Я должна была сказать что-то. Объяснить. Защитить её от правды, которая была грязнее и страшнее любого монстра под кроватью.

– Ты же помнишь нашу игру? – сказала я, заставляя свои губы растянуться в подобие улыбки. – Когда мне вдруг хочется петь так громко, что дома нельзя? Чтобы никому не мешать? Вот и сегодня так захотелось. Срочно. Прямо с утра. Поэтому мы вышли.

Она смотрела на меня своими большими, доверчивыми глазами. В них плескалось недоумение, остатки страха, но… она хотела верить. Ей так нужно было верить в эту простую, глупую сказку.

– Правда? – тихо спросила она.

– Конечно, правда, – я взяла её за холодную руку и повела по пустынной улице, прочь от дома. – Просто иногда песня приходит такая сильная, что нужно выбежать под небо, понимаешь? Иначе она разорвёт тебя изнутри.

Я говорила это, глядя вперёд, на пустынный перекрёсток, чувствуя, как ложь обжигает мне горло. Я обманывала её, чтобы спасти последний осколок детства, что в ней ещё оставался. Лгала, что вырываю её из дома из-за музыки, а не для того, чтобы она не слышала, как наша мать продаёт последние остатки себя и нашего достоинства за дозу и жалкие двадцать фунтов.

Мы шли, и я начала напевать первую пришедшую в голову мелодию. Тихим, срывающимся голосом. Мэйси постепенно расслабила хватку, её шаги стали легче. Она слушала.

А у меня внутри бушевала песня, которую нельзя было спеть вслух. Песня из ярости, стыда и бесконечной усталости. Она рвалась наружу, грозя разорвать меня, как я и сказала.

Мы сидели на старых, скрипучих качелях на пустынной площадке напротив дома. Я раскачивала Мэйси одной рукой, а взгляд мои был прикован к нашей рыжей двери. Я ждала. Ждала, когда он выйдет. Это была мерзкая, унизительная вахта, но я должна была знать, когда безопасно вернуться.

Наконец, дверь открылась. Вышел он. Тощий, в помятой куртке, с потухшей сигаретой в зубах. Быстро огляделся и зашаркал прочь, растворяясь в утренних сумерках. Я выждала ещё пять минут, следя, чтобы он не вернулся.

– Ладно, пошли, – сказала я Мэйси, останавливая качели.

Мы перешли дорогу и вошли в дом. Воздух внутри был спёртым и отравленным – смесью дешёвого парфюма и отчаяния. Я повела Мэйси в гостиную.

– Быстро-быстро, одевайся. Форма висит.

Мы начали собираться с молниеносной скоростью. Я запихивала учебники в рюкзак, проверяла, всё ли на месте. Глаза бегали по комнате, руки двигались автоматически.

– Мэйси, перекусишь? Быстро, хоть йогурт?

Она смотрела на меня своими огромными глазами, в которых читалось недетское понимание.

– Эдди, я не хочу, чтобы ты из-за меня опаздывала в университет.

Моё сердце сжалось. Она жертвовала завтраком, чтобы у меня был шанс успеть. Я кивнула, сглотнув ком в горле.

– Ладно. В автобусе дам тебе яблоко.

Я выскочила из гостиной, чтобы взять свои вещи, и тут же наткнулась на неё.

Мама стояла наверху, у самой лестницы. Она была бледной, как полотно, глаза заплаканы и опухли. Увидев меня, она сделала шаг вперёд, и на её лице вспыхнула жалкая, дрожащая надежда.

– Дочка… дочка, моя родная, иди сюда… – её голос был сиплым, разбитым. Она протянула ко мне руки, пальцы дрожали.

Всё во мне сжалось в тугой, раскалённый узел. Ярость, отвращение и эта проклятая капля жалости. Я не дала ей коснуться себя. Резко дёрнулась назад, вырвав руку из воздуха, где она уже должна была сомкнуться.

– Не трогай меня.

Я развернулась, заскочила в нашу комнату и с силой захлопнула дверь прямо перед её носом. Дерево затрещало. Я прислонилась к нему спиной, слушая, как с другой стороны раздаётся тихий, надрывный шёпот.

– У тебя… у тебя теперь есть деньги на обед. Я… положила на тумбочку. Возьми, пожалуйста. Пожалуйста, Эддисон…

Я зажмурилась. Деньги. Грязные, пахнущие этим утром и её стыдом деньги. Я открыла дверь. Она всё ещё стояла там, в полуметре, сжав в руках края своего старенького халата. На тумбочке у двери лежала смятая пятерка фунтов.

Я не взглянула на неё. Проходя мимо, я намеренно, с силой толкнула её плечом, чтобы отодвинуть с дороги. Она ахнула, но не сказала ни слова.

– Мэйси, пошли, – позвала я.

Я помогла сестре надеть куртку, взяла её за руку. Мы вышли, не оглядываясь. Я не взяла деньги. Никогда бы не взяла.

На остановке я молилась про себя, чтобы автобус приехал поскорее. Чтобы он унёс нас отсюда. В университете будет страшно, сложно, чуждо. Но там не будет этого дома. Дома, который перестал быть местом, где можно спокойно вздохнуть.

Стук каблуков отдавался в висках, сливаясь с бешеным стуком сердца. Я влетела в главные двери Ливерпульского университета. Воздух в просторном, светлом холле ударил в лицо – тёплый, пахнущий кофе, чистотой и дорогой печатной бумагой. Я остановилась, опершись ладонью о холодную стену, пытаясь отдышаться. Горло сжимали спазмы. Опоздала на занятие по вокалу! Мысль кружилась в голове, как оса, жаля снова и снова.

Перед глазами плыло. Я подняла голову, пытаясь найти указатель, навигационный стенд. Буквы и цифры на нем – «Rendall Building», «Lecture Theatre 3», «Studio 2.12» – прыгали, отказываясь складываться в смысл. Я судорожно порылась в рюкзаке, пытаясь найти клочок бумаги, где записала номер кабинета. Пальцы не слушались, дрожали. Вокруг бурлил поток студентов: кто-то смеялся, споря о чём-то, кто-то деловито шёл с планшетом под мышкой, кто-то просто стоял, потягивая кофе, – все они выглядели такими спокойными, такими на своём месте. А я была пятном, случайной вспышкой паники на этом отлаженном полотне.

«Эй, эй, малышка. Дыши».

Голос прозвучал сбоку, бархатный, спокойный, с лёгкой усмешкой. Я медленно повернула голову.

Девушка. Она стояла, чуть склонив голову набок, изучая меня как интересную задачу. Её красота была бесспорной. Густые волны темных, шоколадных волос, собранные в небрежный, но идеальный узел на затылке, с несколькими прядями, обрамлявшими лицо с безупречной овальной линией скул. Кожа – матовая, безупречная. И глаза. Ярко-зеленые, как молодой изумруд, пронзительные и в то же время насмешливые. На ней была простая темно-синяя водолазка и узкие черные брюки, но сидело это на ней так, будто это была самая дорогая униформа в мире. От неё исходила аура такой спокойной, врожденной уверенности, что моя собственная паника на её фоне казалась детским утренником.

– Ты… какой курс и куда тебе?

Мне потребовалось усилие, чтобы заставить голосовые связки работать.

– Первый… Искусство и медиа, – проговорила я. – Кабинет… вокала. 2.12. Я, кажется, опоздала.

– О, отлично! – её лицо озарилось улыбкой. Она сделала легкий, изящный жест рукой. – Я как раз туда направляюсь, у меня студия рядом. Я Шарлотта. Шарлотта Бэнкс. Второй курс, тоже искусство и медиа. Идём, я тебя провожу, не пропадёшь.

Её пальцы – ухоженные, с коротким маникюром натурального цвета – мягко, но уверенно обхватили меня выше локтя. Её прикосновение было тёплым и твердым, как спасательный круг. И она повела меня, легко лавируя в толпе, будто вода обтекает камни. Я шла рядом, чувствуя себя неловко. От неё пахло чем-то дорогим и сложным – сандалом, жасмином и еще чем-то неуловимым, что я могла обозначить только как «заграница» и «деньги».

Мы прошли через несколько коридоров, свернули, поднялись по лестнице. Я молчала, пытаясь унять дрожь в ногах.

– Вот, – Шарлотта остановилась у неприметной двери с табличкой 2.12. – Удачи там. Первые разы всегда страшные. Но мисс Элдер – золото, просто не давай ей себя съесть. Увидимся!

Она махнула рукой и растворилась в полутьме коридора, оставив после себя легкий шлейф аромата и ощущение, что всё только что приснилось.