Том Нортон – Сокрушить Эддисон (страница 5)

Я мысленно, почти виновато, приклеила к этим названиям ярлык «нравятся». Маленький, личный выбор в огромном, чужом мире.

Экскурсия закончилась у дверей большой лекционной аудитории. «Ваше первое введение – ‘Основы теории музыки и психоакустики: как мозг слышит историю’».

Мы расселись. Я выбрала место у окна, но не в самом конце ряда – не хотела выделяться трусостью, – а где-то в середине. Достала тетрадь и новую, дешёвую шариковую ручку.

Лектор, пожилой мужчина с живыми глазами за очками, начал говорить. И мир вокруг меня сузился до его голоса и схем, которые он рисовал на проекторе. Он рассказывал о волнах. О том, как частота звука превращается в электрический импульс, как он бежит по нервным путям, как миндалевидное тело окрашивает его эмоцией, а гиппокамп пришивает к памяти. Он говорил о музыке как о самом прямом способе достучаться до человеческой сути, минуя логику, прямо к ядру.

Я писала, почти не отрываясь. Ручка летала по странице. Это была карта. Карта магии, которой я бессознательно пыталась овладеть, напевая в тишине. Здесь, в этих формулах и терминах, был ключ к пониманию, почему одна мелодия разбивает сердце, а другая заставляет лететь. Это была сила, и её можно было изучить, систематизировать, приручить.

На эти полтора часа страх отступил. Я не была бедной девочкой с Севера в чужой форме. Я была студенткой, поглощённой знанием. Моё внимание было полным, почти болезненным.

Когда прозвенел звонок, я вздрогнула, словно меня выдернули из тёплой ванны в холодную комнату. Реальность нахлынула обратно: нужно было найти автобус, успеть забрать Мэйси из продлёнки, зайти в магазин, проверить, в каком состоянии мама…

Но внутри, под грудой повседневных забот, теперь тлел маленький, четкий уголёк. Знание. Первый кирпичик в фундаменте моего бегства. Я аккуратно закрыла тетрадь, встала и вышла в коридор, уже не чувствуя себя полностью посторонней.

Глава 4. Капитан и его команда

Я стоял в центре поля, мяч в руках, и чувствовал каждый микрон кожи на нём. Сегодняшняя тренировка была о точности. О том, чтобы воля становилась продолжением тела, а тело – безупречным инструментом.

– Кайл! С центра! – мой голос разрезал вечерний воздух.

Он подбежал, слегка запыхавшись после предыдущего упражнения. Его светлые, почти белые волосы были тёмными от пота и налипшей травы. Мы начали отрабатывать схватку (плотное силовое противостояние, где игроки, сцепившись, пытаются завладеть мячом ногами). Я занял позицию того, кто загоняет мяч ногой в образовавшийся «коридор».

– Раз, два, три – входи!

Мы сошлись в плотный, дышащий монолит. Мускулы напряглись, шипы впились в грунт. В этом пространстве, в гуще борьбы, царил мой любимый порядок: каждый знает свою роль, каждый – винтик механизма. Хаос схватки был иллюзией; внутри него царила высокая точность усилий.

После удачного розыгрыша мы распались. Я вытер лоб тыльной стороной ладони, оценивая Кайла взглядом. Он был хорош, мощный, как бык. Но в его глазах сегодня плавала какая-то расфокусированность. Мысли были где-то далеко. Это раздражало.

– Переходим к молу (продвижение вперёд с мячом в руках, когда игрока держат и толкают товарищи по команде), – сказал я, подбирая мяч. – Кайл, веди. Я атакую сбоку.

Мы двинулись, сцепившись. Он нёс мяч, я пристроился сбоку, создавая движущуюся массу. Его плечо было твёрдым, но в усилии не было привычной агрессии. Будто часть его оставалась в стороне.

– Соберись, – рявкнул я прямо ему в ухо. – Толкаешь, как сонная муха.

Он крякнул, добавил усилия, и мы продвинулись на несколько метров. Когда по моей команде мол «лёг» – то есть игра остановилась, – я отпустил его, шагнул назад.

И тут, глядя на него – на это знакомое, обычно открытое, а сейчас слегка отсутствующее лицо, – я вспомнил. Вечерний звонок, его обеспокоенный тон. Он тогда говорил с ней.

– Кстати, – спросил я, делая вид, что поправляю бинт на запястье. – Лив поправилась?

Лив. Его лучшая подруга с детства. Вечный источник его ненужных, на мой взгляд, переживаний.

Кайл, ловя на лету мяч, который я ему небрежно кинул, пожал плечами. Уголок его рта дёрнулся.

– Она жевала чипсы, когда я ей звонил. Хрустела прямо в трубку. Ни слова разобрать не мог. Так что, наверное, уже вполне здорова.

Я поймал мимолётную тень в его глазах. Он был здесь, на поле, но его мысли явно витали где-то ещё.

– Эй, капитан! Мы опоздали, у Маркуса шнурок развязался! – раздался голос, от которого в ушах словно зазвенело.

Это были братья. Ройси и Маркус. Два абсолютно идентичных творения: среднего, но коренастого роста, с головами, побритыми почти налысо, оставляющими лишь тёмную щетину. Их карие глаза постоянно искрились наглым весельем, а двигались они с какой-то синхронной, почти телепатической неуклюжестью. Различал я их только по едва заметному шраму над бровью у Ройси – наследию одной из их бесчисленных глупых авантюр.

– Шнурок, – фыркнул я, следя, как они, толкаясь, бегут к нам. – В следующий раз опоздание – десять кругов с гирей.

– Ой, Дек, да мы шутим! – засмеялся один (Ройси? Маркус?). – Мы с самого начала за воротами сидели, смотрели, как вы тут в обнимку топчетесь. Красиво!

– Очень романтично, – подхватил второй, подмигивая Кайлу. – Особенно когда ты ему на ушко шептал.

Они были талантливы, быстры и сильны как черти, но их неспособность к серьёзности действовала на нервы. Хаос в человеческом облике.

– Заткнитесь и встройтесь в мол, – приказал я, не повышая голоса. Холодный тон сработал лучше крика – братья мгновенно притихли и заняли позиции, хотя их глаза продолжали бешено перебегать друг на друга, обмениваясь немыми шуточками.

В этот момент к полю подбежал ещё один. Лахлан. Его невозможно было не заметить. Рыжие, как медь волосы были собраны в беспорядочный пучок на макушке, с которого выбивались десятки огненных прядей. Его лицо в веснушках и с насмешливыми зелёными глазами было тем, что девчонки из фанатского клуба команды в соцсетях называли «убийственным». За глаза его звали «От-тебя-у-меня-мокнут-трусы». Лахлан знал об этом, культивировал этот образ и страшно этим гордился.

– Привет, красавчики! – крикнул он, легко перепрыгивая через барьер. – Я опоздал, потому что спасал мир от скуки. А вы тут без меня уже начинаете самое интересное?

Он потянулся, демонстрируя гибкость и мышцы пресса, которых, надо отдать ему должное, было не отнять.

– Лахлан, ты на месте левого столба (позиция в первой линии схватки). Будь готов принимать давление.

– Для тебя, капитан, я готов на всё, – бросил он с нарочитым томным взглядом, от которого у Маркуса (или Ройси) вырвался сдавленный хриплый смешок.

Мы построились для отработки схватки. Я, Кайл, братья, Лахлан. Плотная группа. Моя задача – заставить этот разношёрстный, шумный организм работать как один слаженный механизм.

– Сосредоточиться! – мой голос прозвучал как удар хлыста. – Низко. Взгляд вперёд. Входим по счёту. Раз… Два…

Я видел, как братья перестали ухмыляться, их лица стали сосредоточенными. Лахлан игриво поднял бровь, но занял правильную стойку. Кайл, наконец, вернулся взглядом с небес на землю.

– ТРИ!

Мы сошлись в едином мощном движении. На секунду воцарился лишь звук тяжёлого дыхания, скрежета шипов и напряжения мышц. Мой порядок, навязанный их хаосу.

Но когда мы распались, Лахлан тут же выпрямился, отряхивая несуществующую пыль с плеча.

– Ну что, мальчики, после такой работы надо бы охладиться. Кто со мной в паб? Дек, ты, как всегда, отказываешься, лишая нас своего светлого общества?

– У меня планы, – сухо ответил я, подбирая мяч.

– Ну конечно, – Лахлан обнял за плечи сначала одного близнеца, потом другого. – Наш капитан – человек-загадка. А ты, Кайл? Ты сегодня какой-то тихий. Девчонка какая новая в голове крутится?

Кайл лишь покачал головой, но я заметил, как он на секунду замялся.

– Да нет, просто устал.

– Усталость лечится пинтой эля! Идём!

Они, шумной гурьбой, потянулись к раздевалкам, толкаясь и перебрасываясь дурацкими шутками. Я остался на поле, наблюдая, как их фигуры удаляются. Рыжий вихрь Лахлана, две лысые головы близнецов и Кайл, который шёл чуть в стороне, снова погружённый в свои мысли.

Глава 5. Букет подсолнухов

Я держала Мэйси за руку, а в другой руке тащила огромный, безобразно тяжёлый пакет. Внутри – самые необходимые и самые дешёвые вещи: паста, томатная паста, банка тунца, овсянка, яйца, пакет яблок. Каждый шаг от остановки до Сагарбрук-драйв был пыткой. Пакет резал пальцы, я спотыкалась о трещины в тротуаре и тихо кряхтела, перекладывая ношу из руки в руку.

– Эдди, давай я помогу! Я понесу хоть хлеб! – Мэйси тянулась к пакету.

Я сделала над собой усилие и растянула губы в улыбку.

– Да брось, я справлюсь. Ты лучше смотри под ноги, а то упадёшь.

Наконец, дом 22. Я с облегчением швырнула пакет в прихожей, с трудом разгибая онемевшие пальцы. Тишина.

– Раздевайся, мой руки, – автоматически сказала я Мэйси, сама скидывая туфли и бордовую юбку.

Я надела старые спортивные штаны и растянутую футболку, превратившись из студентки обратно в Эдди – домохозяйку, няню, повара, репетитора.

Включила свет, заставила себя не смотреть на пустые бутылки у мусорного ведра (значит, сегодня «тихий» день, слава богу). Начала готовку: паста, соус из томатной пасты, лука и единственной морковки для сладости. Тунец пойдёт завтра, его надо растянуть.