Том Нортон – Сокрушить Эддисон (страница 4)

– Не ругби, а регби, принцесса, – мягко поправил он, и уголки его глаз собрались в лучики смешинок.

– Да! – не смутившись, продолжила Мэйси. – Очень интересно слушать про ругби!

Мой взгляд переметнулся на Кайла. Он выглядел… отдохнувшим. Его светлые, теперь полностью высохшие волосы вились мальчишечьим ореолом вокруг головы. На лице – ни тени вчерашней боли или тошноты, только лёгкая, добродушная улыбка. Я вновь невольно отметила ширину его плеч, как они почти не помещались на спинке нашего жалкого дивана. Непонятно, как он вообще умудрился здесь спать.

Я тяжело перевела дух, пытаясь унять тремор в коленях от страха и падения.

– Мэйси, марш в ванну. Чистить зубы, умываться. Быстро.

Она надула губки, но послушно сползла с дивана и потопала наверх.

Я прошла на кухню, где его одежда, слава богу, уже высохла в машинке. Вынула её, ещё тёплую, и швырнула Кайлу.

– Одевайся. И проваливай.

Он поймал одежду, и улыбка на его лице сменилась на более серьёзное, даже виноватое выражение.

– Эддисон, слушай… я просто проснулся, а она тут ходила. Я не хотел пугать. Мы просто разговаривали.

– Одевайся, – повторила я, отвернувшись и начав наливать воду в чайник, чтобы сделать вид, что я очень занята.

Я слышала, как он копошится, надевая шорты и футболку. Потом его шаги приблизились.

– Спасибо. За всё. За то, что не оставила на улице, за чай, за… ну, за понимание.

Я кивнула, не оборачиваясь.

– И удачи тебе сегодня.

Тут я обернулась. Он стоял совсем близко, улыбался своей открытой, солнечной улыбкой. И прежде чем я успела отреагировать, он обнял меня. Крепко. Я застыла, погребённая под теплом его тела, запахом дешёвого стирального порошка и чего-то своего, чистого, спортивного. Потом он отпустил, сказал «Пока, Эдди!» и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я стояла на том же месте, прислушиваясь к затихающим на улице шагам. В груди образовалась странная, зияющая пустота. Как будто кто-то на минуту включил в доме яркий, тёплый свет, а потом снова выключил, и теперь привычный полумрак казался гуще и холоднее.

«Бред, – резко отрезала я сама себя. – Собирайся.»

Завтрак был безмолвным и быстрым: овсянка на воде для нас обеих, с горстью изюма для Мэйси «для мозгов». Пока она ела, я проверяла, всё ли лежит в рюкзаке: блокнот, ручки, паспорт, студенческий.

Потом были сборы. Я застегивала на Мэйси блузку, поправляла гольфы.

– Ты красивая, – сказала она, глядя на меня в моей бордовой юбке.

– Взаимно, – фыркнула я, но внутренне сжалась. Я чувствовала себя некрасивой. Чужаковой в этой форме.

Я заплела Мэйси тугую, аккуратную французскую косичку, чтобы волосы не лезли в лицо. Потом попыталась как-то уложить свои собственные, выгоревшие пряди. Бесполезно.

– Готовы? – спросила я, надевая туфли. Они немного натирали пятку.

– Готовы! – Мэйси взяла свой рюкзак.

Я бросила последний взгляд на тихий, спящий дом. На лестницу, о которую упала. На диван, где сидел незнакомец с добрыми глазами. Вдохнула полной грудью.

– Пошли. Встречаем новые будни.

Автобус высадил меня у пересечения Оксфорд-стрит и Браунлоу-Хилл. Я шла, кутаясь в свой поношенный дождевик, хотя дождь уже прекратился, оставив после себя влажный, пронизывающий ветер. И вот он показался.

Ливерпульский университет. Целый город из песчаника и стекла, раскинувшийся на холме. Готические башни Викторианского колледжа, от которых веяло историей и деньгами, соседствовали с современными корпусами из стали и стекла. Мой грант чувствовался в руках хрупкой бумажкой перед этой каменной громадой.

На площади перед главным входом кипела жизнь. Сотни людей. Студенты смеялись громко и свободно, обнимались, кричали через толпу знакомым лицам. Они были такими… лёгкими. В дорогих практичных пуховиках, с новенькими рюкзаками известных марок, с кофе в бумажных стаканчиках из кафе, где я ни разу не была. Я вжала голову в плечи, сжимая лямку своего рюкзака, и потянулась туда, где стояли стойки с табличками.

«Faculty of Humanities and Social Sciences». «School of the Arts».

Я подошла к своей, к «Искусство и медиа». Там уже толпилось человек двадцать. Тишина, царившая в этой группе, была иной, нежели на площади. Все молчали, поглядывали друг на друга оценивающе, исподлобья. Я увидела девушек с безупречным макияжем и хипстерскими очками, парней в намеренно небрежных, но дорогих свитерах. Я чувствовала себя серой мышью. Моя отутюженная форма, которая дома казалась такой нарядной, здесь выглядела бедно. Я встала с краю, уставившись в землю, желая, чтобы меня поглотил асфальт.

– Всем доброе утро! Меня зовут Элинор, я ваш куратор на первый год!

К нам подошла женщина лет тридцати с улыбкой. Она провела нас внутрь.

Экскурсия была оглушающей. Не столько информацией, сколько масштабом. Бесконечные коридоры, огромные лекционные залы с амфитеатрами, библиотека, от одного вида которой захватывало дух – несколько этажей, уставленных книгами до самого потолка, залитых тихим золотистым светом. Студенты сидели за компьютерами MacBook, которых я раньше видела только в витринах. Всё говорило о пространстве, свете, возможностях. О деньгах.

– У нас сильны спортивные традиции, – продолжала Элинор, ведя нас через кампус к открытым площадкам. – И это касается не только очевидных специальностей. Для творческих направлений, особенно для вокалистов, физическая выносливость, контроль дыхания и осанки – критически важны. Поэтому многие наши студенты-музыканты занимаются в спортзале или выбирают игровые виды спорта.

Мы вышли на огромное, ухоженное поле, ярко-зелёное. По его краям стояли мощные прожекторы, а на дальнем конце виднелись Н-образные ворота.

– Это одно из наших полей для регби, – с гордостью сказала куратор. – Команда университета – одна из сильнейших в регионе.

У меня внутри что-то ёкнуло и резко упало. Регби.

Перед глазами, против воли, встало изображение: полуголый гигант с пшеничными волосами, сидящий на нашем грязном диване и с увлечением объясняющий девятилетней девочке правила этой жёсткой игры. «Не ругби, а регби, принцесса». Тёплый голос. Добрые, смеющиеся глаза. Нелепые красные боксеры.

Я резко отвела взгляд, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Что за бред? Он просто случайный попутчик в ночном кошмаре. Алкогольное недоразумение. При чём тут он?

Но дух захватывало. От этого внезапного, острого вторжения вчерашнего, такого дикого и живого, в сегодняшний день, выстроенный из строгого песчаника и правил. Здесь, в этом мире грантов и академий, вдруг пахнуло мокрым асфальтом, дешёвым чаем и неловкими объятиями. Это было невыносимо странно.

Я сжала кулаки в карманах дождевика, глотая ком в горле. Мне было страшно. Безумно страшно. Но теперь, глядя на это поле, этот страх приобрёл новый, странный оттенок. Как будто две вселенные, которые никогда не должны были соприкоснуться, сделали это. И я застряла где-то на стыке, не принадлежа до конца ни одной из них.

– Дальше я покажу вам нашу медиа-студию и музыкальные классы, – продолжила Элинор, и группа потянулась за ней.

Я бросила последний взгляд на изумрудный газон. Регби. Уголок губ дрогнул против моей воли. Потом я решительно развернулась и пошла за всеми. Впереди были звукозаписывающие студии. Моя настоящая цель. Всё остальное – просто шум. Совпадение. Его больше нет, и не будет.

Буфет— светлое пространство с запахом свежесваренного кофе, выпечки и чего-то здорового, вроде киноа. На витринах – салаты в прозрачных боксах, сэндвичи с авокадо и лососем, смузи всех цветов радуги. Цены на маленьких табличках заставили меня мысленно перевести сумму в пакеты макарон. Одна порция здесь стоила как наша еда на два дня. Я отвернулась, делая вид, что рассматриваю стену с графиком работы.

Раздевалки и туалеты – чистые, просторные, с мощными фенами, бесплатными тампонами и жидким мылом в диспенсерах, которое пахло настоящими травами. Я на мгновение зашла в кабинку, просто чтобы перевести дух в тишине, прикоснуться к холодной, идеально гладкой поверхности двери. Здесь даже в уборных чувствовался порядок и достаток.

Но настоящее головокружение настигло меня в коридорах, ведущих к музыкальным классам.

Стены здесь были увешаны стильными, минималистичными или, наоборот, яркими и бунтарскими плакатами. Это были приманки для душ. Каждый плакат представлял собой студенческий лейбл или продюсерский проект, созданный внутри университета. «Запиши свой трек». «Раскрой свой голос». «Первый сингл – твой первый шаг». Они кричали о возможностях, которые были так близко, что, казалось, стоит только протянуть руку.

Мои глаза зацепились за три из них, против воли заставив сердце биться чаще.

«Twilight Zone». Плакат в темно-синих и фиолетовых тонах, с силуэтом микрофона, утопающего в звёздной пыли. Слоган: «Где рождается звук будущего». Что-то в нём манило тайной, обещанием создать что-то загадочное, глубокое.

«Hampstead». Строгий шрифт на кремовом фоне, изображение старой, добротной студийной плёнки. «Наследие. Качество. Звук вне времени». Он дышал аристократизмом, надёжностью, тем, чего мне так не хватало в жизни – фундаментальностью.

«Warm». Самый простой плакат: оранжево-жёлтый градиент, похожий на закат, и силуэт человека у студийного монитора. «Мы верим в искренность. В голос, который согревает». Это слово – «согревает» – кольнуло меня прямо в грудь. Потому что в моём мире было так мало тепла.