Том Нортон – Сокрушить Эддисон (страница 2)
– Ты чего встала? – мой голос прозвучал резко.
Она вздрогнула, медленно перевела взгляд на меня.
– Воды попить.
– На кухне бардак, – соврала я, потому что уже почти всё убрала. Просто не хотела, чтобы она здесь была. Не хотела, чтобы Мэйси видела ее такой. – Иди ложись.
– Эддисон… – она начала, и в ее голосе зазвенела знакомая нота – начало оправданий, жалоб.
– Всё, мам. Иди спать. Тебе надо.
Я отвернулась к раковине, демонстративно гремя посудой. Давя на нее молчаливой агрессией, стеной из шипов. Это был единственный язык, который она, казалось, понимала в такие моменты.
Я чувствовала, как она еще мгновение постояла, беззвучно открывая и закрывая рот, а потом, пошаркав тапочками, поплелась обратно наверх. Ее капитуляция была горькой победой.
– Мэй, спать, – сказала я, не оборачиваясь.
– Я дочитаю главу…
– Сейчас же.
Она послушно захлопнула книгу. Я выключила свет на кухне, взяла ее за руку и повела по скрипучей лестнице в нашу общую комнату. Это было крошечное помещение под самой крышей, где с одной стороны стояла моя узкая кровать, а с другой – ее, застеленная детским постельным бельем с пони. Между ними – один общий комод, на котором жили наши вещи.
Мэйси полезла в пижаму, а потом подошла к двери. На обратной стороне висел отрывной календарь с видами Лейк-Дистрикта – подарок из благотворительной лавки прошлого Рождества. Она посмотрела на циферблат моих будильников-ракушек.
– Ого, – тихо сказала она. – Уже полночь!
Она потянулась и оторвала верхний листок. Бумага отшелестела, упав в пакет для мусора.
Теперь на календаре открывалась новая дата.
26 августа. Понедельник.
Последняя неделя августа. Скоро университет, новые-старые проблемы, холод. И этот дом, который мог взорваться в любой момент.
– Значит, сегодня окончательно стартует последняя неделя августа, – пробормотала я себе под нос, гася свет.
– Что, Эдди?
– Ничего, солнышко. Спи.
Я легла и уставилась в потолок, слушая, как её дыхание становится ровным и глубоким. За стеной было тихо. На этот раз. Но часики тикали. И я не знала, сколько времени у нас осталось.
Глава 2. Бордовые туфли
Шесть дней, они прошли, как одно долгое, напряженное дыхание. Шесть дней ожидания, тихих вопросов Мэйси о школе и моих собственных, грызущих изнутри. Шесть дней я металась между диким, невероятным восторгом и леденящим живот страхом.
Сейчас, в вечерней тишине воскресенья, я стояла посреди гостиной перед диваном и гладила школьную форму для Мэйси. Маленькая серая юбка, голубые гольфы, белая блузка. Утюг шипел, выпуская облачка пара, которые растворялись в прохладном воздухе. Мысленно я уже была там.
Завтра. Понедельник. Ливерпульский университет. Элитный, с историей, с высокими воротами и людьми, у которых жизнь всегда была «с вариантами». Людьми, чьи родины не пахли плесенью и отчаянием. Я представляла их: уверенных, с прямыми спинами, с легким смехом, который звучит как денежная купюра, шелестящая в кармане. Мне будет страшно. Страшно до тошноты. Страшно открыть рот и выдать свой акцент с севера, страшно сделать не тот шаг, надеть не ту вещь, выдать своим видом, что я здесь – непрошенный гость, пробравшийся по контрабандной тропе гранта.
Но.
Это было огромное, жирное «НО».
Я поступила. На полный грант. Направление «Искусство и медиа». Мне не нужно было выбирать между учебой и работой в супермаркете, чтобы платить за обучение. Этот шанс выпал раз в жизни, и я его поймала. Это была моя лодка, мой единственный билет из этого болота.
Я положила утюг, закончив с гольфами, и потянулась к своему собственному, уже отглаженному комплекту, висевшему на спинке стула. Белая, чуть жёсткая блузка. Бордовая плиссированная юбка до колена. И туфли. Туфли на небольшом, устойчивом каблуке, того же тёмно-бордового оттенка. Цена этого скромного набора была отвратительна.
Всплыло воспоминание, резкое и неспроста. Несколько недель назад. Один из «гостей» мамы. Под кайфом, глаза стеклянные, движения рваные. Он нюхал что-то с журнального столика, а мы с Мэйси, замершие на лестнице, смотрели на него широко раскрытыми глазами. Он вдруг поднял голову, поймал наш взгляд. И в его глазах мелькнул панический, животный страх. Страх свидетелей. Страх перед этими двумя девочками, которые могли всё рассказать.
«Эй, эй, девочки, – забормотал он, суетливо пряча пакетик. – Не надо ничего… Я… Куплю вам что хотите, окей? Всё что хотите! Мороженого! Игрушек!»
Мама в этот момент была в отключке наверху. Мир сузился до его перекошенного лица и Мэйси, которая тихо плакала от страха.
«Форму, – выдавила я тогда, глядя ему прямо в глаза. – Мне нужна новая форма для университета. И продукты. Чтобы на неделю хватило».
Он, ошеломленный, просто кивнул. На следующий день привез пакеты. Форма была чуть великовата, «на вырост», но это была новая форма. И в пакетах были макароны, тушёнка, печенье, молоко. Неделя сытости. Больше он здесь не появлялся. Наверное, наша молчаливая сделка и наш испуганный вид оказались для него слишком жуткими.
Эти туфли, эта юбка – были напоминанием о том, что даже в самом унизительном положении можно выторговать кусочек будущего. Пусть и такой ценой.
– Эдди?
Я вздрогнула. Мэйси стояла в дверях, в своей пижамке. Она смотрела на мою висящую форму.
– Ты завтра уходишь рано?
– Да. Очень рано.
– Ты… красиво будешь выглядеть, – сказала она застенчиво.
Я подошла, обняла её.
– А ты – самая умная девчонка в своей школе. Не забывай.
– Обещаешь, что вечером всё расскажешь? Про университет?
– Обещаю. Каждую деталь.
На кухне скрипнула ступенька. Мама. Она вошла в гостиную, опираясь о дверной косяк. Выглядела немного собраннее, чем неделю назад, но в глазах всё та же глубокая усталость. Она молча посмотрела на меня, на форму, и в её взгляде мелькнуло что-то сложное. Как будто она увидела незнакомца в своём доме.
– Завтра, значит, – тихо сказала она.
– Завтра, – кивнула я, не в силах добавить что-то ещё.
Между нами повисло всё невысказанное, вся обида и вся та капля любви, что должна была быть.
Она постояла ещё мгновение, потом, без слов, повернулась и пошла наверх. К своему вечному сну или бодрствованию в кошмаре.
Я забрала свою форму, аккуратно сложила её на стуле в нашей с Мэйси комнате. Завтра я надену её и стану кем-то другим. Ненадолго. Студенткой. Мечтательницей. Девушкой, у которой есть шанс.
Дождь барабанил по крыше, не переставая. Я сидела на кровати, поджав ноги, и вцепилась в карандаш.
Передо мной лежала тетрадь цвета лаванды. На обложке, выведенным серебристой гелевой ручкой, было слово: “ghostin”. Внутри – обрывки стихов, строчки, которые приходили в голову ночью, смутные образы. А сейчас – чистая страница, которую должна была заполнить новая песня. «Get Yourself Back Up». Название висело во мне уже месяцами, как мантра, как приказ самой себе. Но слова не шли. Они разбивались о внутреннюю стену, возведенную страхом и усталостью. Мелодии не было и в помине – только смутный гул в груди, похожий на этот дождь. Я зажмурилась.
Надеюсь, в универе есть нормальная студия. С микрофоном, который не хрипит. С тишиной.
Мысль об альбоме, настоящем, записанном, была настолько огромной и несбыточной мечтой, что от нее буквально перехватывало дух. Я представляла себя в наушниках перед стеклом, за которым сидит звукорежиссер…
СКРЕЕЕЕЖ!
Резкий, пронзительный звук врезался в грохот дождя – скрежет шин по мокрому асфальту, слишком близко. Потом – громкие, грубые мужские выкрики. Не разобрать слов. Адреналин ударил в виски. Сердце застучало о ребра. Я замерла, слушая.
Машина, сорвавшись с места, с воем умчалась. На секунду воцарился только шум ливня. А потом – смех. Он быстро стих, растворившись в отдалении.
И следом, прорезая ночь, донесся крик. Крик чистой, животной боли, захлебывающийся и короткий.
– Как, сука, больно!
Я вздрогнула, карандаш выпал из пальцев. Мгновенная мысль: алкаш. Подрались. Не моё дело. Я подползла к окну, протирая ладонью запотевшее стекло. Сквозь водяные потоки почти ничего не было видно, только размытые желтые пятна фонарей и темную массу, лежащую на тротуаре прямо напротив нашего дома. Не шевелится.
Ладно. Наверняка какой-то алкаш. С ним разберутся. Или не разберутся.
Я отползла обратно к кровати, схватила тетрадь. Попыталась снова вглядеться в чистый лист. «Get yourself back up…» Ничего. Только образ темного силуэта на мокром асфальте. Капли дождя, падающие на неподвижное лицо.
Прошла минута. Две. Мозг, предательский и приученный постоянной тревогой, начал рисовать картины: А если не алкаш? А если сбили? А если он там лежит с переломом, и теряет сознание? От переохлаждения можно умереть. Твою ж мать.
Проклятая совесть, эта обуза, которую я таскала на себе вместо брони, оказалась сильнее страха и усталости. Со стоном я швырнула тетрадь на кровать, натянула старые кеды на босу ногу, накинула дешевый тонкий дождевик, который промокал за пять минут, и выскочила из дома.