Том Нортон – Сокрушить Эддисон (страница 1)

Том Нортон

Сокрушить Эддисон

От автора

Это история о очень реальной тьме. На её страницах вы столкнётесь с отголосками настоящей боли: домашним насилием, зависимостью, жестокостью и травмами. Если эти темы могут задеть ваши раны – пожалуйста, берегите себя. Эта книга написана для людей, не боящихся смотреть в лицо сложным истинам.

С любовью,

Том Нортон :’)

Эта книга посвящается моим старым друзьям.

Тем, с кем когда-то было по-настоящему хорошо,

и чьи голоса до сих пор звучат у меня в голове.

Вы стали частью этой истории – Декланом,

Эддисон, Лив, Кайлом, Ройси,

Маркусом, Лахланом и Шарлоттой.

Спасибо за время, которое мы прожили вместе.

Я сохраню его здесь.

:’)

Пролог

Я всегда знал, как контролировать пространство вокруг себя. На поле, в университете, в этом огромном, пустом доме родителей – я был капитаном. Но сейчас, замирая на пороге собственной спальни, я чувствовал, как привычный контроль рассыпается в пыль.

Эддисон сидела на краю моей кровати.

В полумраке её тонкий белый топ казался почти призрачным, а распущенные светлые волосы рассыпались по плечам, ловя редкие блики света. Она выглядела здесь такой хрупкой и одновременно такой… настоящей. Непрошеный гость, который за несколько дней умудрился перевернуть всё, во что я верил.

– Прости, – она вскочила, и в её голосе я услышал смесь гордости и страха, которую так отчаянно хотел приручить. – Я просто… зашла не подумав. Я ухожу.

Она рванулась к двери, но моё тело сработало быстрее разума. Я просто протянул руку. Мои пальцы сомкнулись на её талии – мягко, но так, чтобы она не смогла сделать ни шагу.

Чёрт.

Прикосновение обожгло меня сквозь тонкую ткань её одежды. По пальцам прошёл разряд, от которого сердце, привыкшее к размеренному ритму тренировок, пропустило удар, а потом пустилось вскачь. Она замерла. Я чувствовал, как она перестала дышать под моей ладонью.

– Стой, – мой голос прозвучал низко и хрипло, выдавая всё то напряжение, которое я копил внутри. – Не уходи.

В её глазах, ставших в темноте почти чёрными, отражалась целая вселенная – её израненная жизнь, её сила, её Мэйси и всё то, от чего я клялся её защитить. В этот момент я понял: сокрушить Эддисон – значит сокрушить самого себя.

Я медленно отпустил её талию, давая ей выбор, которого у меня самого уже не осталось.

– Хочешь… посмотреть фильм?

Я знал, что это плохая идея. Сидеть с ней на одной кровати, в тишине ночи, чувствуя запах её шампуня с нотками малины и лаванды. Но в ту секунду мне было плевать на правила.

Потому что она была здесь. И она была моим единственным спасением от самого себя.

Глава 1. Дождь в Гиллмоссе

Дождь в Ливерпуле – это не погода, а состояние. Он сеется мелкой, колючей пылью, которая за минуту пропитывает всё насквозь. Я шла по Сагарбрук-драйв, уткнувшись взглядом в трещины на асфальте, под свинцовым небом. В ушах гремела какая-то агрессивная гитарная музыка, которую я включила на максимум, чтобы не слышать скрип своих же мыслей. Наушники уже не спасали – один хрипел, пропуская влагу и реальность.

Дом номер 22 не выделялся ничем, кроме особой, знакомой до тошноты унылости. Крошечный кирпичный ящик, втиснутый между такими же. Краска на двери облупилась, будто дом линял от сырости. Я толкнула дверь плечом – она всегда заедала.

Планировка была такой, что, стоя в прихожей, ты видел всё. Прямо – гостиная, она же столовая, она же всё. Справа – лестница-кладовая, ведущая наверх к двум спальням и вечно протекающему потолку в ванной. Слева – кухонный уголок, отделенный узкой стойкой. Всё было тесным, приземистым, будто давило сверху. Воздух был пропитан старым чаем, сыростью и чем-то кислым.

И вот в этой серой коробке сияло солнце.

Мэйси сидела, поджав ноги, на продавленном диване цвета горчицы. Луч позднего, пробившегося сквозь тучи солнца падал прямо на неё, превращая её каштановые волосы в медный ореол. Она что-то увлеченно рисовала на обороте старого счета, кончик языка от усердия выглядывал из уголка рта. Увидев меня, она подняла голову, и её лицо расплылось в такой широкой улыбке, что у меня на секунду перехватило дыхание. Вот она – моя живая, хрупкая, невероятно важная.

– Эдди!

Я подняла палец к губам: «Тихо». Кивнула на потолок. «Мама спит?» – спросила я беззвучно.

Мэйси поняла, кивнула, и её улыбка чуть померкла. Я сняла промокшие насквозь кеды, и тут же споткнулась о пустую стеклянную бутылку из-под дешевого вина, которая с глухим перекатом ушла под диван. За ней виднелась вторая. И третья. Они стояли у ножки стола, немые свидетельства вечера, который мама провела в попытке утопить свои тихие демоны. Обычный вторник.

В горле встал ком усталой привычки. Снова. Я собрала бутылки, стараясь не греметь, и отнесла в мусорное ведро на кухне. Руки сами знали, что делать.

– Что рисуешь? – спросила я уже вслух, подходя к дивану.

– Наш дом, – Мэйси гордо показала листок. На нем был нарисовано нечто похожее на пряничный домик, с трубой, из которой вился дым, и огромным, похожим на подсолнух, солнцем. Рядом с домом две палочки-человечка держались за руки. Подпись корявым детским почерком: «Я и Эдди».

Щемящее тепло расползлось по груди, тут же смешавшись с горечью. Ей нужен был этот дым из трубы. Нормальность.

– Красиво, – выдавила я, гладя ее по волосам. – Знаешь, что? У меня идея. Давай сделаем этот дом еще уютнее. Испечем пирог.

Ее глаза округлились, будто я предложила полететь на луну.

– Правда?

– Правда. Пойдем, посмотрим, что у нас есть.

На кухне началась наша бедная магия. Холодильник гудел, как умирающий шмель. Внутри – полпачки самого дешевого маргарина, три яйца, пакет муки и банка абрикосового джема с ценником «Специальное предложение». Значит, скоро истечет срок.

– Это будет пирог «Ух-ты!», – объявила я, ставя на стойку старую миску. – Потому что «Ух-ты, как мы это сделали!».

Мы действовали как слаженная, тихая команда. Я растирала маргарин с горсткой сахара (экономили), Мэйси, стоя на табуретке, с серьезностью разбивала яйца, стараясь не уронить скорлупу в тесто. Муку мы просеивали через дуршлаг – настоящее сито потерялось еще при переезде. Наш венчик был вилкой. Бедность – это постоянный мысленный расчет, это превращение «почти ничего» в «кое-как».

Тесто получилось комковатым, но Мэйси уже смазывала последние капли джема на дно единственной тортовой формы, сколоченной из тонкого алюминия и погнутой по краям.

– Теперь самое важное, – прошептала я. – Нужно добавить секретный ингредиент.

– Какой? – ее глаза блестели.

Я обняла ее за тонкие плечи и легонько тряхнула.

– Радость. Её не жалеть. Давай вместе.

Мы стали прыгать вокруг стола, топать ногами и смеяться беззвучно, как сумасшедшие, чтобы не разбудить маму наверху. Наше маленькое колдовство против серости, против пустых бутылок, против мира, который был слишком велик и холоден для нас двоих.

Когда пирог отправился в духовку, мы сели на пол у ее дверцы, подстелив себе старые свитера. Сквозь замутненное стекло было видно, как тесто медленно поднимается. Запах сладкой выпечки начал вытеснять запах сырости и тоски.

Мэйси прижалась ко мне головой.

– Эдди, а он будет вкусным?

– Самый вкусный на свете, – ответила я, глядя на отражение нашего с ней силуэта в черном стекле духовки. Две фигурки в маленькой, нагревающейся коробке, посреди большой, холодной коробки.

Пирог съели за просмотром старого мультфильма на ноутбуке с треснувшим экраном. Он был суховат по краям и слишком сладок посередине, но для Мэйси это был шедевр. Теперь она лежала на животе на коврике, подложив под подбородок старую подушку, и шепотом читала вслух книжку из школьной библиотеки. Я собирала крошки, смывала с формы засохшие капли джема, вытирала липкую столешницу. Каждая минута тишины была подарком, и я боялась пошевелиться, чтобы ее не спугнуть.

Но тишину спугнула она.

Скрип ступеней был медленным, тяжелым. Сначала в дверном проеме показалась рука, опершаяся о косяк, а потом и она вся.

Мама.

Её длинные каштановые волосы, такие же, как у Мэйси, висели спутанным занавесом. Лицо было странным, веки набухшими, будто она плакала во сне или просто не могла до конца проснуться. Кожа на скулах выглядела полупрозрачной и тонкой, как бумага. Она стояла в своих выцветших флисовых штанах и растянутой кофте, обнимая себя за плечи, и смотрела на нас пустыми, карими глазами. В них была только глубокая, тонущая усталость. Она казалась не на свои сорок с небольшим, а на все шестьдесят. Разбитый сосуд, из которого давно вылилось всё живое.

«Гость» еще не приходил. Но ее вид, эта тихая, отечная обреченность, были предвестником. Знаком, что где-то в ее теле или в ее сжатой в комок душе снова нарастала боль, бессилие, отчаяние. И скоро ей потребуется проверенный, дешевый способ их заткнуть. А за способом придет и тот, кто его приносит.

Ненависть поднялась во мне горячей, едкой волной. Ненависть к ее слабости, к этому вечному ожиданию удара, к тому, что мне в четырнадцать лет пришлось быть взрослее собственной матери. Но под ней, на самом дне, шевелилось что-то крошечное и щемящее – обрывок памяти, где эти руки были теплыми, а этот голос пел колыбельную. Та любовь, которая должна быть. И от этого противоречия становилось только больнее.