ТОЛСТОЙ – МИРЪ, ВОЙНА и МИРЪ (страница 8)

Карп поставил уху на плиту, прикрыл крышкой и долго смотрел, как она закипает, пузырится, и думал о том, что жизнь - она как этот суп: варится, варится, а потом её выливают, и никто не вспомнит, какой она была на вкус. И князья варились, и цари варились, и все сварятся и выльются. А земля останется, и дуб останется, и небо останется. И кто-то другой будет смотреть на это небо и думать свои думы - такие же горькие, такие же неразрешимые, как у старого князя сегодня.

Андрей тем временем, оставшись один в столовой, подошёл к окну. Дуб жёлтым пятном маячил на сером фоне неба, и ветер шевелил его ветви, и листья шуршали, и казалось, что дерево что-то шепчет - может быть, жалобу, может быть, проклятие, а может быть, просто осеннюю песню о том, что всё проходит. Андрей смотрел на дуб и думал: «Когда же начнётся настоящая жизнь? Неужели я так и буду молчать, и смотреть на этот дуб, и ждать, пока отец умрёт? А потом приедет другой царь, и всё повторится, и снова надо будет молчать, и снова ждать, пока кто-нибудь умрёт?» И ему захотелось крикнуть во весь голос, чтобы все услышали: «Я не хочу молчать! Я хочу жить!» - но он не крикнул, потому что отец был прав: сейчас за слова можно было поплатиться и головой.

Он постоял ещё немного, потом повернулся и вышел. Шаги его застучали по полу, дверь хлопнула, и в доме стало тихо. Тишина эта была такой глубокой, что Карп слышал, как шуршат листья за окном, и как где-то далеко лают собаки, и как тикают часы в кабинете у старого князя. И ему подумалось, что эта тишина - не простая тишина, а та, которая бывает перед бурей. И буря ещё придёт. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра. Но придёт обязательно.

Карп снял уху с плиты, поставил её на стол и перекрестился. «Господи, - прошептал он, - помилуй нас, грешных». И не знал он, что этими словами молился не только за себя, но и за старого князя, и за Андрея, и за всю Россию, которая, как этот дуб, стояла посреди поля, обвеваемая ветрами, и не знала, когда придёт весна.

VIII

Посреди большой гостиной, стояла ёлка. Ёлка была привезена из подмосковного леса ещё вчера, и всю ночь простояла в сенях, оттаивая, а сегодня утром её внесли в залу, и Агафья с двумя девками-горничными уже четвёртый час вешала на неё игрушки: стеклянные шары, золотых рыбок, фарфоровых ангелочков, пряничных человечков, которых она сама испекла вчера на кухне, и бумажные цепи, которые клеили дети. Пахло хвоей, воском и чем-то сладким, праздничным, и в печах трещали дрова, и за окном мороз рисовал на стёклах серебряные узоры, и всё в доме было так, как бывало каждый год, и каждый год всё повторялось, но каждый раз казалось новым и радостным.

Агафья, поправив съехавшую набок звезду, которую она уже трижды привязывала к макушке ёлки, вздохнула и подумала: «Вот и святки пришли. А кажется, только вчера было лето, только вчера косили сено, и вот уже мороз, и ёлка, и дети бегают, и смеются, и никто не думает, что когда-нибудь всё это кончится. И слава Богу, что не думают. Детям положено смеяться, а старикам - вздыхать». Она уже хотела было привязать звезду в четвёртый раз, как вдруг дверь в гостиную с шумом распахнулась, и в комнату вбежала Наташа - пятилетняя, румяная, в отцовском халате, перехваченном кушаком, и с цветным платком на голове, завязанном так, что он торчал вверх, как чалма на турецких картинках, которые Агафья видала в книжках у барина. Халат волочился по полу, платок сползал на глаза, но Наташа была совершенно счастлива и, остановившись посередине комнаты, уперев руки в бока, закричала на всю гостиную:

- А я - султанша! Посмотрите все! Я самая главная султанша на свете! Я еду на войну! Regardez, je vais à la guerre! (Смотрите, я еду на войну!) - выкрикнула она по-французски, потому что гувернантка учила их с Верой французскому языку и Наташа, хотя не понимала и половины, любила вставлять французские слова туда, где они были совсем не нужны, - просто потому, что это казалось ей важным и взрослым.

Николай, одиннадцатилетний мальчик, голенастый, с уже пробивающимися бакенбардами, которые он сам выщипывал по ночам, сидя перед свечой, сидел в кресле и, развалясь по-барски, смотрел на сестру с насмешкой. Он был одет в пажа - костюм, который ему сшили к святкам, - и чувствовал себя ужасно взрослым и ужасно важным, потому что ему уже одиннадцать и скоро его отдадут в военную школу, где он будет учиться на настоящего офицера.

- Султанша без сабли, - сказал он, усмехнувшись и даже не повернув головы. - Какой же султан без сабли? Разве настоящая султанша ходит с голыми руками? Её любой разбойник победит.

Наташа нахмурилась. Она не поняла слова «султанша» до конца, но поняла, что брат над ней смеётся, а этого она терпеть не могла больше всего на свете - когда смеются над ней, когда не принимают её всерьёз, когда думают, что она маленькая и ничего не понимает.

- А вот и сабля! - закричала она. - Сейчас я тебе покажу!

И, не долго думая, сняла с ноги туфельку (одну, левую), размахнулась и запустила ею в брата. Туфелька пролетела мимо, ударилась о стену, сбила с ёлки серебряного ангелочка, и тот, звякнув, покатился под стол. Агафья, стоявшая на табурете, чуть не упала, ухватилась за ёлку, и ещё три игрушки - стеклянный шар, золотая рыбка и пряничный человечек - слетели вниз и разбились. Шар лопнул с тонким, жалобным звоном, рыбка раскололась пополам, а пряничный человечек, который Агафья так старательно пекла и глазировала, упал на пол и разломался на три куска.

- Ах, батюшки! - закричала Агафья, спрыгивая с табурета. - Что же это делается? Четверть работы на пол - и всё прахом! Барышня, Наталья Ильинишна, зачем же туфелькой кидаться? Разве так можно? Граф вас заругает, вот увидите!

Наташа стояла на одной ноге, снятую туфельку держала в руке, другую туфельку потеряла где-то по дороге, и лицо у неё было такое, будто она сама удивилась тому, что наделала. Сначала ей хотелось заплакать - от обиды, оттого, что брат засмеялся, оттого, что колет нога о холодный пол, - но потом она посмотрела на разбитые игрушки, на осколки стеклянного шара, которые разлетелись по всему паркету, и вдруг расхохоталась - громко, звонко, так, что даже Агафья улыбнулась сквозь своё ворчание.

- Ах, как весело! - закричала Наташа. - Смотрите, смотрите, рыбка пополам! Теперь у неё хвост отдельно, а голова отдельно. И пряничный мальчик рассыпался! Давайте съедим его! Он всё равно уже сломался, от него не будет пользы на ёлке.

Она подбежала к пряничному человечку, схватила кусок и сунула в рот. Но пряник был старый, чёрствый, и Наташа, пожевав, сморщилась и выплюнула его в руку.

- Невкусный, - сказала она. - Зачем такие на ёлку вешать, Агафья? Пекла бы мягкие.

Агафья только рукой махнула и стала собирать осколки.

В это время в дверях показался граф Илья Андреевич - раскрасневшийся, с блестящими глазами, в расстёгнутом сюртуке, потому что он только что вернулся с прогулки и ещё не успел переодеться. Он увидел разбитые игрушки, и Наташу на одной ноге, и Николая, который попытался принять вид невинный, но не успел, и догадался, что здесь что-то произошло. Но вместо того чтобы рассердиться, он вдруг улыбнулся той широкой, доброй улыбкой, которая делала его похожим на большого, добродушного медведя, и сказал, разводя руками:

- Quelle joie, mes enfants (какая радость, детки)! Вот это святки! Вот это веселье! В моё время мы и не такое вытворяли. Однажды я на святках запустил подсвечником в сахарную голову - и сахар разлетелся, как снег! А бабушка моя, княгиня Софья Дмитриевна, рассердилась, но потом сама смеялась.

Агафья не поняла французских слов графа, потому что французскому её не учили, и единственное французское слово, которое она знала, было «merci», да и то она произносила его как «мерси» и использовала только тогда, когда кто-нибудь из господ дарил ей что-нибудь на праздник. Но она поняла по лицу графа, что он не сердится, и потому улыбнулась - той облегчённой, старческой улыбкой, какую улыбаются, когда ожидаемое наказание вдруг проходит мимо.

- Не серчайте, ваше сиятельство, - сказала она. - Я сейчас уберу. А дети - они всегда дети. Вырастут - умнее будут.

Граф Ростов только рукой махнул и пошёл переодеваться, бросив на прощание: - А к ужину чтоб ёлка была как новая, Агафья! И звёздочку на макушку поправь - она у тебя опять набок съехала.

Агафья вздохнула, взяла табурет, привязала звезду в четвёртый раз - теперь, наверное, уже намертво, - и только хотела начать вешать новые игрушки вместо разбитых, как услышала позади какой-то шорох. Она обернулась и увидела, что Наташа, забыв про ссору с братом и про разбитую рыбку, забралась на стол, со стола - на подоконник, а с подоконника уже тянулась к ёлке, пытаясь дотянуться до той самой звезды, которую Агафья только что привязала.

- Барышня! - закричала Агафья. - Упадёте!

Но Наташа уже не слышала. Она уцепилась за ветку, ветка хрустнула, ёлка накренилась, и Наташа, не удержав равновесия, полетела вниз - прямо в сугроб иллюзорный, которого, впрочем, не было, потому что на полу лежал только паркет, и жёсткий, и холодный, и удариться об него было больно. Но чудом она упала не на паркет, а в груду мягких подушек, которые Агафья с вечера сложила в углу, чтобы потом разложить их по диванам. Подушки смягчили падение, и Наташа, вынырнув из них, вся в перьях и кружевах, захохотала опять - так громко и заразительно, что Николай, который уже почти обиделся на неё за туфельку, тоже не выдержал и засмеялся.