ТОЛСТОЙ – МИРЪ, ВОЙНА и МИРЪ (страница 5)

Она отложила шитьё, встала, поправила лампаду перед иконой - той самой, что висела в углу над старым, выцветшим ковром, - и пошла в кухню ставить самовар, потому что скоро должен был вернуться князь Василий, и ему, верно, захочется чаю после визита к Шуваловой, и надо было всё успеть, пока господа не начали сердиться и кричать.

V

В большой столовой дома Ростовых на Поварской, где стены были увешаны семейными портретами в тяжёлых золочёных рамах и где пахло воском, начищенным серебром и ещё чем-то домашним, уютным, что бывает только в старых московских домах, где живут три поколения одной семьи, - в столовой этой, за длинным дубовым столом, накрытым на двадцать персон, собрались к ужину. Граф Илья Андреевич Ростов, раскрасневшийся, весёлый, с тою особенною, праздничною улыбкой, которая появлялась на его лице всякий раз, когда в доме бывали гости, сидел во главе стола и то и дело подливал вино и себе, и соседям, и особенно - дорогому гостю, князю Василию Курагину, который заехал в Москву по пути из Петербурга и, как водится, не мог миновать хлебосольного дома графа, где его всегда ждали и сытный ужин, и хорошее вино, и весёлая, непринуждённая беседа, какой не найти в чопорных петербургских салонах.

Петрушка, молодой лакей, служивший у Ростовых третий год и знавший уже все привычки господ - когда подавать, когда подливать, когда стоять смирно, а когда незаметно выйти, - ходил вокруг стола с тяжёлым серебряным графином в руке и разливал красное вино по хрустальным бокалам, стараясь не звенеть и не проливать, потому что граф не любил пятен на скатерти, хотя сам вечно что-нибудь опрокидывал. Стол был полон народу: сам граф, графиня Наталья Петровна, ещё молодая, но уже располневшая и с тем вечно озабоченным выражением лица, какое бывает у матерей многих детей; их старшая дочь Вера, восьмилетняя девочка с прямыми светлыми волосами и строгим, не по летам серьёзным лицом, которая сидела с прямой спиной и вообще старалась вести себя так, как, по её разумению, должна вести себя благовоспитанная барышня; десятилетний Николай, голенастый, с растрёпанными кудрями, который то и дело вертелся и, наверное, уже пожалел, что его заставили сидеть за столом вместе со взрослыми; шестилетняя Соня, племянница графа, тихая, большеглазая девочка с грустным, задумчивым лицом, которая держалась близко к матери и боязливо поглядывала на гостя; и, наконец, маленькая Наташа, которой было всего четыре года, - румяная, черноглазая, с вечно растрёпанными волосами и с тем выражением живого, непоседливого любопытства, которое не давало ей покоя ни на минуту.

Младенец Петя, которому ещё не исполнилось и года, спал наверху в детской, и его присутствие ощущалось только в том, что графиня то и дело тревожно прислушивалась к звукам сверху и всякий раз, когда оттуда доносился плач, вздрагивала и делала знак няньке. Но пока было тихо, и все сидели за столом, и разговор шёл о том, что больше всего волновало теперь всех - о новых указах императора Павла.

Граф Ростов, налив себе очередной бокал и осушив его с тем весёлым, крякающим звуком, какой он издавал всегда, когда вино было хорошим, обратился к князю Василию:

- Слышал, батюшка, какие указы наш-то государь подписал? Круглые шляпы запрещают, фраки, вальс. Вальс, батюшка! Танцевать, говорят, по-новому нельзя. Это ж что ж такое? Кабы не смешно было - плакать бы хотелось.

Князь Василий, который сидел рядом с графом и с таким видом, как будто делал одолжение, что вообще здесь находится, неторопливо отрезал кусок жареной телятины, положил его в рот, прожевал и только после этого ответил, оглянувшись при этом на дверь - так, как он оглядывался везде, даже в самых безопасных местах, потому что привычка оглядываться вошла у него в плоть и кровь после того, как он увидел, что́ происходит в Петербурге с теми, кто не успел оглянуться.

- C’est une bêtise (глупость, конечно), - сказал он, и в голосе его послышалась та лёгкая, полупрезрительная усмешка, которой он часто сопровождал свои суждения о людях и событиях. - Но приказы надо исполнять, граф. Мы живём не в екатерининские времена, когда каждый делал что хотел. Теперь порядок. И в порядок этот надо вписаться, хотим мы того или нет.

Граф Ростов вздохнул - тяжело, по-русски, всей грудью, - и налил себе ещё вина. Ему хотелось сказать что-нибудь о том, что Россия не немцы, что прусские порядки ей не к лицу, что настоящая русская жизнь - это широта, удаль, вольность, а не шагистика и боязнь вымолвить слово. Но он знал, что говорить такое опасно, и потому промолчал, только вздохнул ещё раз и, чтобы сгладить неловкость, громко и весело сказал:

- Что ж, князь, давайте выпьем за здоровье государя! Как там ни крути, а он наш батюшка, и Бог даст, всё уладится.

Князь Василий поднял бокал, чокнулся, пригубил - и поставил, потому что пить много не любил, считая, что вино туманит рассудок, а в его положении туманный рассудок - непозволительная роскошь.

Петрушка, разливавший вино, всё это слышал и удивлялся. Ему, семнадцатилетнему парню, выросшему в деревне и попавшему в город всего три года назад, были непонятны эти разговоры о шляпах и танцах. Какое дело государю до того, в какой шляпе кто ходит? И как можно запретить танец? Танец - он от души, его не запретишь. Но господа говорили об этом серьёзно, почти со страхом, и Петрушка, не понимая сути, чувствовал только одно: что-то в жизни переменилось, и переменилось не к лучшему. Он вспомнил, как в прошлом году, до смерти императрицы, в доме Ростовых было веселее - гости смеялись громко, говорили свободно, никто не оглядывался на двери и не понижал голоса, когда речь заходила о политике. А теперь - шепоток, боязнь, и даже князь Василий, такой важный, такой, казалось бы, никого не боящийся, и тот оглядывается.

Маленькая Наташа, которая весь ужин сидела на полу под столом, потому что мать не пускала её к столу - «мала ещё, испачкается», - играла с тряпичной куклой, наряжала её и расстёгивала, и никак не могла застегнуть крошечную пуговицу на кукольном платье. Ей было скучно под столом. Она слышала голоса взрослых, топот Петрушкиных сапог, звон посуды, но не понимала ни слова из того, что говорилось, и потому всё больше и больше сердилась на куклу, которая не желала застёгиваться. Наконец ей надоело. Она отшвырнула куклу, вылезла из-под стола - вся в пыли, с растрёпанными волосами, с румянцем на всю щёку, - и, прежде чем мать или кто-нибудь из взрослых успел остановить её, подбежала к князю Василию. Остановилась перед ним, уперев руки в бока, и громко, на всю столовую, так что даже лакеи замерли с подносами, спросила:

- А почему вы говорите не по-нашему?

Князь Василий, привыкший к детским вопросам не более чем к лаю маленьких собачек - то есть не придавая им никакого значения, - усмехнулся и ответил:

- Parce que je suis français, ma petite (Потому что я француз, девочка моя).

Наташа нахмурилась. Она не поняла слов, но тон ей не понравился - слишком ласковый, слишком взрослый, как будто с маленькой разговаривают. Она топнула ногой - не сильно, но сердито - и закричала:

- Неправда! Вы русский! Зачем вы по-чужому говорите? Зачем притворяться?

Она ещё хотела что-то добавить, но в это время мать, графиня Ростова, уже бежала к ней, и Наташа, чувствуя, что сейчас её унесут, успела только крикнуть вдогонку князю:

- Вы нас обманываете! Я знаю!

Графиня схватила её на руки, прижала к себе и понесла из столовой, шепча на ухо: - Что ты делаешь, сумасшедшая? Зачем ты дядю смущаешь? - Наташа, болтая ногами и не чувствуя никакой вины, отвечала громко, так что все слышали: - А он сам смущается! Он неправду говорит! Он русский, а притворяется французом!

Дверь за ними закрылась. В столовой на секунду воцарилась тишина - та самая неловкая тишина, какая бывает после того, как ребёнок скажет то, что все думают, но никто не решается вымолвить. Потом граф Ростов засмеялся - тем громким, раскатистым смехом, который у него всегда был готов на любой случай, - и сказал:

- Ай да Наталья! Вот так отбрила! C’est une petite philosophe (маленький философ), право слово!

Князь Василий тоже засмеялся - но смех его был натянутым, неискренним, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на досаду. Однако он был слишком опытным светским человеком, чтобы показывать свои истинные чувства, и потому через секунду уже любезно улыбался и поворачивался к графине с каким-то пустым комплиментом.

Петрушка, уходя с подносом на кухню, всё запомнил. И когда он вышел в коридор, то остановился на секунду, прижал поднос к груди и подумал: «Верно девчонка говорит. Зачем притворяться? Зачем говорить на чужом языке, если он не чужой? Русский - вот язык. А французский - он для господ, для форсу. Но барин-то князь - русский. И все мы русские. Чего же ломаться? Pourquoi mentir? (Зачем лгать?)»

Он занёс поднос на кухню, сдал грязную посуду поварихе и вышел в людскую - маленькую, тесную комнату, где спали холостые лакеи и где пахло квасом, постным маслом и старыми, пропотевшими тулупами. Других слуг там не было - все были заняты по дому. Петрушка подошёл к окну, отодвинул занавеску и стал смотреть на улицу. С крыш падала капель, и снег, который ещё вчера лежал белым покровом, сегодня почернел, стал грязным, рыхлым, и кое-где уже виднелась из-под него земля - мокрая, бурая, неприглядная. Небо было низкое, сырое, обложное, того серого, тяжёлого цвета, какой бывает перед затяжным дождём или перед тем, как всё наконец растает и наступит весна. И в этом небе, в этих облаках, быстро бегущих куда-то на север, было что-то такое, от чего на душе становилось и тоскливо, и светло одновременно.