Tina Jay Rayder – Эдельвейс и Ликорис (страница 7)

Однажды Мар не сумел ускользнуть. Его окружили, перекрыв все выходы из очередного переулка.

«Знакомые все лица», – мелькнуло в голове у Мара, когда он исподлобья разглядывал человека перед собой. Юноша с вороном смотрел на него так, будто видел не мальчишку, а задачу, которую нужно решить.

– Ты, – сказал он без приветствия, – пойдёшь со мной.

Мар не спросил «куда». В Мерде это лишнее. Лишние вопросы – лишние зубы во рту.

Его провели через улицы, где даже грязь казалась иной – более плотной, более въедливой. Через ворота во внутренний двор, где молотки стучали по‑особенному: не по металлу, а будто проверяя на прочность что‑то живое – терпение, волю, слабость.

Там стояли дети. Подростки. Разные. Худые, настороженные, с усталыми глазами, в которых давно не было сна. Они смотрели на Мара, словно голодные псы на нового щенка: примеривались, можно ли оттеснить первым.

А перед ними – Белый. Отчего‑то Мар узнал его сразу.

Старик был… не старым. Не так, как бывают старые люди. Его тело было крепким, собранным, как туго стянутый ремень. Волосы – седые, почти белые. Глаза – холодные. Не потому что злые. Потому что пустые. В них не было места для чужих оправданий.

– Это он? – спросил Белый, будто оценивал товар.

Ворон кивнул.

Белый подошёл ближе. Мар ощутил запах – травы, металла, пепла. Смесь, которую невозможно назвать «ароматом», но невозможно и забыть. Отчего‑то она казалась смутно знакомой.

«Ах да. Так пахнет смерть», – перед глазами мелькнула картинка‑воспоминание и тут же пропала, задавленная волей.

– Ты выжил там, где не должны выживать такие, как ты, – сказал Белый тихо. – Ты умеешь не кричать. Ты умеешь думать. Ты умеешь быть… полезным.

Мар не ответил.

– Хочешь учиться? – спросил Белый.

«Хочу отомстить», – хотел сказать Мар.

Но сказал другое. То, что здесь работало:

– Хочу жить.

Белый усмехнулся, едва заметно.

– Тогда начни с того, что перестань быть мешком костей.

Он махнул рукой:

– В отряд.

Так Мар оказался среди учеников. Самый маленький. Самый слабый. И самый ненавидимый.

* * *

Они поначалу не били его.

Сначала лишь издевались: обзывали «бархатным», «чистюлей», «крысёнышем», отнимали еду, подставляли, лгали. Мар молчал. Смотрел. Запоминал. Не показывал, что понимает больше, чем должен. Не показывал, что читает их, как простой букварь.

Мар ещё помнил уроки матушки и отца, рассказы братьев, которые считали, что маленькая Мария их не понимает. Аристократов учили улыбаться, когда внутри кипит. Учили не лгать, но недоговаривать, оплетать собеседника словесным кружевом. Мар просто заменил улыбку на пустоту.

Первый неприятный инцидент случился ночью: один из старших учеников «случайно» пролил воду на лежанку Мара. Потом другой «случайно» наступил на руку. Потом третий предложил «проверку» – украсть монету у стражника. Когда Мар отказался, его столкнули в грязь – так, чтобы все видели и смеялись.

Белый наблюдал, но никогда не вмешивался. Он смотрел так, как смотрят на щенка, которого бросили в стаю: с брезгливым любопытством – выживет или нет?

Мар выжил. Он начал делать то, что когда‑то ненавидел: использовать слабости других. Подталкивал одних против других, подбрасывал слова, «случайно» оставлял на виду чужие мелкие пропажи. Делал так, чтобы наказание обходило его стороной. Это оказалось проще, чем он думал: эти дети, хоть и были жестоки, оказались наивны и легко поддавались на провокации. Главное – не показывать собственные чувства, спрятанные на самом дне изломанной души.

Мар не запоминал чужих имён и лиц – только Белого и его ближайших помощников. Его считали странным, но постепенно начали опасаться холодного, прозрачного взгляда.

Однажды старший ученик попытался его задушить. Мар не укусил, не закричал, не зарыдал. Он просто надавил пальцами на свежую царапину на плече обидчика. Боль ломает всех одинаково – даже самых сильных, особенно если они привыкли считать себя неуязвимыми.

Мар вырвался и ушёл, оставив позади потрясение и обиду. Белый видел это. И запомнил.

* * *

Мар понял: быть учеником – не значит учиться. В Мерде «учат» лишь тех, кто интересен. Остальных используют как расходный материал. Значит, ему нужно было стать интересным. И Мар сделал то, что умел лучше всего с детства: начал наблюдать. Только теперь он изучал не людей, а систему.

У Белого была личная гвардия – его «Пальцы». Десять любимчиков, через которых он управлял городом, делая грязную работу так, чтобы сам Белый оставался в чистоте.

Мар не лез к ним напрямую – знал, чем заканчиваются прямые вопросы. Начал с малого: отмечал, кто куда ходит, что ест, кому улыбается, кого презирает. В Мерде еда – валюта. Привычки – ключ.

А потом он вышел за стены. Всего один раз – на рассвете, под видом поручения. Послание он передал тени в домике на границе, а после позволил себе немного погулять. Его отпустили как минимум до полудня – то ли Белый не знал, то ли намеренно дал столько времени.

По канавам и проулкам Мар добрался до леса менее чем за полчаса. С собой у него был нож – «случайно» оставшийся после разделки мяса – и мешочек, выглядевший как мусор. Удивительно, как стражники не замечали бродяжек, выходящих из города.

В лесу Мар собирал травы. Не ядовитые – хотя мысль о них порой приходила. Сейчас он выбирал безопасные: горькие от живота, помогающие от кашля или боли. Такие знали все – деревенские знахарки, разбойники, даже Лира как‑то обмолвилась.

Но Мар помнил другое: мир ломается не от громких ударов, а от сочетаний. Матушка говорила, что неправильно принятое лекарство может стать ядом. Он не читал книг по травам, но догадывался: если смешать понемногу разных – эффект будет уже не лечебный.

Самым сложным для Мара оказалось не привыкнуть к нищете, голоду или тяжёлым тренировкам, а смириться с отсутствием нормальной гигиены и календаря. Другие ученики насмехались над его тягой к чистоте, но Мар не мог иначе. С упорством следил за телом и волосами: зимой обтирался снегом или собирал дождевую воду, тщательно выполаскивал короткие волосы, потом сидел у огня, чтобы не простудиться. Даже украл на рынке гребень с частыми зубчиками – не чета графской расчёске, но хоть что‑то.

Весна. Мар повёл головой, отгоняя непрошенные воспоминания, и сосредоточился на том, что было под ногами: срывал листья, выкапывал корешки, аккуратно раскладывал их по отдельным тряпицам.

* * *

Мар знал: обхитрить Белого напрямую не получится. Тогда он решил действовать тоньше – сыграть на особенностях системы. Он стал аккуратно подмешивать травы не друг к другу, а к еде. Доступ к мешкам с мукой, крупой и специями был у всех воспитанников – это служило своеобразной проверкой: смогут ли голодные дети устоять перед соблазном украсть у своих.

Мар подстроил ситуацию так, чтобы старшие мальчишки заперли его в кладовой. Они рассчитывали, что новичок не выдержит и возьмёт что‑нибудь – а потом получит наказание. Но Мар удержался от воровства. Вместо этого он незаметно добавил в один мешок немного женьшеня – тот попался ему случайно, когда он споткнулся и упал прямо на растение. В другой подсыпал валериану, которую узнал по характерному запаху. В третий положил нечто незнакомое по названию, но знакомое по виду – он видел такое в комнате графского лекаря.

Особое внимание Мар уделил листьям чёрного паслёна. После их приёма живот сводило от боли, но он старательно делал вид, что это последствия тренировок или пропущенных ударов. Кусок ткани всегда был при нём – он скрывал грудь, подчёркивая образ мальчишки. Мар твёрдо решил: он станет кем‑то большим, кем‑то… интересным. Но для начала нужно было устранить предшественника – аккуратно, без прямых улик.

Каждому блюду – своя трава. Обильно и вкусно питались только Белый и его «Пальцы». Именно им и достались незаметные добавки – так, чтобы никто не смог заявить: «Это отравление». Всё выглядело как временная слабость, неудачная ночь, просто невезение.

Мар умел ждать – почти идеально.

И вот однажды юноша с татуировкой ворона на щеке – тот самый, кто привёл Мара к Белому, – вышел на тренировку не в лучшей форме: глаза чуть мутнее обычного, шаги менее точные, дыхание сбивалось чаще.

Он был сильным. Был «Пальцем». Был уверен, что мир ему обязан.

И потому в обычной тренировочной схватке допустил небольшую ошибку – оступился на полшага. Этого оказалось достаточно: он потерял равновесие и неудачно упал. Происшествие выглядело до обидного простым – будто нелепая случайность на рядовой тренировке.

Юноша попытался что‑то сказать, но вместо слов вырвался лишь прерывистый вздох. Затем он затих. Не героически, не эффектно – просто перестал быть.

Белый впервые за всё время проявил эмоцию – ярость. Не крик, не истерику, а холодный, пронизывающий взгляд. Его обычно пустые глаза пылали гневом, когда он смотрел на погибшего. Он не скорбел – он был в бешенстве: как тот посмел сломаться? Как посмел уйти?

– Кто, – произнёс он тихо, и тишина вокруг стала тяжелее камня, – посмел тронуть мою руку?

Никто не ответил. Никто не мог доказать ничего наверняка. А в городе, где доказательства ценились дороже золота, пустые подозрения могли стоить жизни.

Белый выпрямился:

– Значит, – сказал он, – у меня будет новый «Палец».

И объявил отбор.

* * *

Это было не просто испытание. Мару казалось, что Белый хотел на ком‑то выместить свой гнев. Участников заставляли бежать до полного изнеможения, стоять ночью на холоде до стука зубов, выбирать между сиюминутной выгодой и долгосрочной перспективой. Им приходилось наблюдать, как другие не выдерживают нагрузки.