Tina Jay Rayder – Эдельвейс и Ликорис (страница 6)

– Кого он учит? – медленно спросил Мар, уже предчувствуя ответ.

– Убийц, наёмников, воров. Люди из‑под его руки выходят умелыми и решительными. Поверь, если кто‑то умер естественной смертью и очень не вовремя, скорее всего, постарались его люди. А если смерть была жестокой и мучительной – это уже были его Пальцы.

– Пальцы?

– У него есть десять любимчиков – лучшие среди лучших. Он называет их Пальцами на своих руках и через них творит дела, которые даже мне не всегда понятны.

– Но как вы обо всём этом узнали?

– Милая, ты что, ещё не поняла? – хмыкнула Лира со злым весельем. – Я была его женщиной! Именно поэтому мой «Дом удовольствий» ещё стоит нетронутый никем, хотя мы довольно дерзкие для этого города.

– Тогда зачем?

– Он знает, что должен мне, – лицо женщины исказилось от боли. – Он отобрал у меня нечто очень важное. И теперь я хочу, чтобы ты уничтожила его самого.

– Смогу ли я справиться с этим? – тихо спросил Мар, впервые опуская взгляд, хотя внутри не чувствовал ни капли неуверенности.

– Ты сможешь, – твёрдо ответила Лира. – У тебя нет выбора.

– Хорошо, – Мар поднял голову, глядя на хозяйку борделя с готовностью. – Что мне нужно делать?

Глава 4. Улицы

Дом удовольствий умел быть тихим только ночью. Днём он дышал, смеялся чужими голосами, пах сладким дымом, дешёвыми духами и усталостью. Мар научился узнавать шаги по коридору так же легко, как раньше узнавал матушкины нотки в голосе: Лира – коротко, уверенно, идёт, будто стучит печатью; Аша – чуть волоча носок, словно ей всегда холодно; Пелли – быстро, нервно, как мышь.

И всё равно – это был дом. Пусть грязный, пусть чужой, пусть построенный на том, что Мар когда‑то презирала. Тут было тепло. Тут были стены. Тут не спрашивали, почему он жив. Но стены – это не защита. Это клетка.

Она слишком долго пряталась внутри. Слишком долго была «удобным мальчишкой», который моет полы и носит вёдра, не задавая вопросов. В Мерде за это не уважали. В Мерде за это переставали тебя видеть. А быть бесправной невидимкой – это смерть. Медленная. Почти ласковая.

Мар поняла это в тот день, когда услышала, как одна из «элитных» девочек шепчет другой, лениво поправляя локон:

– Лира совсем сдурела, подобрала этого… мальца. Ещё немного, и он станет частью мебели.

Часть мебели. Смешно. И страшно. У Мар всё ещё звенели в голове слова Лиры. Задание. Возможность. Цель – не основная, лишь промежуточная. Но об этом никому не стоило знать.

Вечером она вышла.

Не героически. Не с плащом на плечах и клятвами. Просто подождала, пока внизу начнётся привычный шум – клиенты, смех, ругань – и прошла мимо двери так, будто делает это каждый день. На ней были те же штаны, та же рубаха, капюшон натянут пониже. Спина чуть сгорблена. Взгляд вниз. В Мерде выживают те, кто не смотрит людям в глаза первым.

На пороге она оглянулась всего раз – не на женщин, не на тепло, а на Лиру. Та стояла у стены в полутени. Их глаза встретились на секунду. Лира не улыбнулась. Не остановила. Не кивнула. Просто смотрела, пока Мар не шагнула на улицу окончательно. Отчего‑то Мар была уверена, что не вернётся.

«Отныне я – Мар. Даже в мыслях! Всегда. Я просто бродяжка», – и когда захлопнулась дверь, отрезая от шума разнузданного веселья с гнилостным привкусом отчаяния, на улице остался стоять лишь тощий подросток.

Улица встретила его безразлично. Мерд не удивлялся новым лицам. Мерд только нюхал – можно ли тебя использовать, или же твоё нутро сгнило окончательно? Мар шёл, чувствуя, как город цепляется к нему своими призрачными руками: запах жареного жира у лавки, крики, грязные рукава, щепки под ногами, хриплый смех.

В переулке кто‑то кашлял, и звук был такой будничный, будто человек просто прочищает горло. Мар прибился к бродяжкам не из желания «дружить». Дружбы тут не было. Тут были стаи. Стая – это тепло. И зубы. Его приняли потому, что он выглядел как заблудившийся ребёнок. Далёкий. Неместный. Слишком тихий, чтобы сразу стать угрозой.

– Эй, мелкий, – окликнул его парнишка с разными глазами: один мутно‑карий, другой будто выцветший. – Ты откуда? Чего молчишь?

Мар поднял плечи, делая вид, что не понимает половины слов. Слегка кивнул в сторону ворот, куда заходили повозки. Это было безопасно: новенькие тут появлялись именно так.

– Забрёл, – выдавил он сипло.

– Забрёл, – передразнил другой и засмеялся. – Ну ты смотри. Тут если забрёл – назад не вылезешь.

Они отвели его к подворотне, где пахло мокрой тряпкой и кошками. Там сидели ещё трое. Один жевал что‑то серое. Двое спорили, кто будет «на углу». Мар слушал. Запоминал. Учил город, как учат язык: сначала понимаешь, где тут «привет», а где «сейчас тебя оттолкнут».

Он держался так, чтобы не стать первым. Не стать заметным слишком быстро. Это вызывает зависть. А зависть – точно яд. Убивает.

И всё равно в этот день всё случилось слишком быстро.

После дождей было сыро и холодно. Подножная детвора выползла из своих нор в переулках, чтобы поживиться проезжими. Они уже строили план, как обобрать как можно больше народу, когда на рыночной площади кто‑то вскрикнул, и толпа качнулась. Мар не сразу понял, что происходит: здесь вскрики были частью фона. Но потом увидел – тонкая рука соскальзывает в чужой карман, как рыбка в воду, и в ту же секунду крепкая ладонь торговца схватывает воришку за ворот.

– А ну стой!

Воришка дёрнулся. Капюшон слетел – девчонка. Лицо в грязи, глаза огромные, как у загнанного зверька. И – знакомое чувство под ребром у Мара: то самое, что шевелилось, когда кучер тянулся к шее. Инстинкт. Не жалость. Не «правильно». Просто – опасно.

Мар шагнул вперёд раньше, чем подумал. Он толкнул рядом стоящего мужика так, будто его самого толкнули. Мужик ругнулся, задел торговца локтем, торговец отпустил воришку на долю секунды, девчонка вывернулась – и исчезла, как вода в трещине. Толпа снова сомкнулась. Кто‑то посмеялся. Кто‑то продолжил торговаться, будто ничего не было.

– Ты чё это сделал? – прошипел рядом голос. – Ты вообще кто?

Мар медленно повернул голову, чувствуя, как глухо бьётся сердце о костлявую грудь. Кто‑то всё же заметил. Он поднял глаза и увидел его.

Этот мальчишка был ему знаком. Мар знал, что не очень хорошо запоминает лица. Но это лицо – то, что глумливо смеялось, избивая его в первый день в городе, – он запомнил. Эти слишком голодные глаза и не слишком лёгкая рука. Сейчас на лице знакомца расплывалось узнавание – мерзкое, липкое, как плесень.

– Это ты… – выдохнул тот. – Это ты, чистенький. Ты тогда…

Он шагнул ближе. Его товарищи – тоже. Они не кричали. В Мерде не кричат, когда знают, что могут взять добычу тихо.

– Ты ошибся, – хрипло сказал Мар.

Мальчишка ухмыльнулся.

– Ошибся? А глаза? – он ткнул пальцем в сторону лица Мара. – У тебя глаза…

Мар под капюшоном напрягся. Камни. Проклятые алмазы вместо глаз! Он сделал шаг назад. Ещё. А потом резко рванул в сторону – туда, где два дома стояли слишком близко друг к другу, оставляя узкий проход. Он знал этот проход. Он проходил мимо него ночью, когда выносил мусор из Дома удовольствий. Там был старый мостик – доска над дренажной канавой. Скользкая. Полупрогнившая.

Мальчишки бросились за ним. Мар слышал их дыхание сзади. Слишком близко. Почти на затылке. Он не оглянулся. Нельзя оглядываться. В погоне оглядывается лишь жертва, а он не хотел быть жертвой.

В проходе пахло сыростью. Доска блеснула мокрой поверхностью. Мар прыгнул на неё первым, лёгким шагом, как кошка, и почти сразу отступил в сторону, прижавшись к стене.

Первый преследователь пронёсся мимо, даже не заметив ловушки. Второй тоже. А тот – узнавший – бежал третьим. Он бежал, уже готовый схватить и унизить. В Мерде это было почти так же важно, как и найти чего пожрать на день. Ведь если есть кто‑то ниже тебя, ты уже не такой отброс, каковым тебя считает жизнь.

Он наступил на доску. Доска хрустнула – тихо, как ветка. И мальчишка резко остановился, потеряв равновесие и отступив назад.

Раздался глухой звук удара о край канавы.

Мар замер. Секунда. Две. Снизу не было визга. Не было ругани. Только бульканье воды. Другие мальчишки остановились. Один присел, заглядывая вниз.

– Эй… – сказал он неуверенно. – Ты чё…

Тишина.

Мар не собирался причинять вред. Не хотел. Но понял, что случайно – тоже выбор. Потому что он мог бы закричать. Мог бы попытаться помочь. Мог бы сказать «помогите». Мог бы сделать что‑то «правильное». Но он стоял и смотрел, как вода медленно окрашивается тёмным. Мальчишки переглянулись. Один попятился.

– Это… ты… – пробормотал он, не веря.

Мар поднял на них глаза – мёртвые, ровные.

– Он сам бежал, – сказал Мар. Голос звучал чужим. – Как бежали вы. Как бежал и я. В Мерде все бегут. Он – добегался.

И он ушёл. Не побежал. Не рванул. Просто развернулся и вышел из прохода, оставив за спиной дрожащие чужие страхи. В этот момент он ещё не знал, что за ним уже смотрят.

* * *

Белый не приходил сам. Никогда. Город был его телом, его глазами, его руками. Он мог стоять на одном конце Мерда и знать, что шепчут на другом – просто потому что у него были те, кто шепчет ему в ладонь.

Мар почувствовал внимание не сразу. Сначала это было как лёгкий зуд под кожей: взгляд, который не «скользит», а цепляется. Потом начались странные совпадения: слишком быстро узнавали его имя, которое он никому не называл; слишком точно перекрывали переулки, когда он шёл один; слишком часто рядом оказывался человек с татуировкой ворона на лице – то ли причудливый узор, то ли знак, притягивающий взгляд.