Tina Jay Rayder – Эдельвейс и Ликорис (страница 24)
– Жаль, – сказал он. – Ты мог бы быть полезным. По-настоящему.
И шагнул вперёд.
Мар двинулся одновременно.
Первый удар Паук нанёс быстро, почти без замаха – нож шёл снизу, рассчитывая на мгновенный конец. Мар ушёл в сторону слишком плавно для мужчины и слишком естественно для тела, которое привыкло изворачиваться, а не ломиться.
Сталь прошла мимо.
Второй удар был уже с разворота – Паук учился у Белого, и это чувствовалось: давление, ритм, желание загнать в угол. Мар отступал, но не паниковал. Он знал: в прямом столкновении он слабее. Значит, придется хитрить и уворачиваться.
Он нырнул под руку, ударил рукоятью в локоть, услышал глухой хруст – но Паук даже не вскрикнул. Лишь сменил руку.
Боль пришла резко.
Нога подвела – не сразу, а с запозданием. Лезвие вошло глубоко, скользяще, рассчитанно. Не смертельно. Пока.
Мар зашипел сквозь зубы и рухнул на колено, но тут же сделал это частью движения – он перекатился, уходя от следующего удара, и в этом перекате было то, чему Белый никогда не учил: гибкость, текучесть, способность уйти туда, где тебя не ждут.
Паук опоздал лишь на долю секунды.
Этого хватило.
Мар выхватил склянку и плеснул содержимое прямо в лицо.
Сок ликорисов ударил резко, почти без запаха. Паук закричал не сразу – сначала пошатнулся, уронил нож, схватился за лицо, будто пытался содрать с себя кожу.
– Тварь… – прохрипел он.
– Я предупреждал, – сказал Мар и поднялся, хромая.
Он подошёл близко. Слишком близко.
Паук всё ещё пытался дышать, всё ещё сопротивлялся, но яд уже делал своё – жег все, на что попали вязкие капли.
Мар смотрел на него несколько секунд. Без злобы. Без триумфа.
– Жаль, – сказал он тихо. – Ты мог бы быть полезным.
И ударил. Точно. Коротко. В сердце. Тело осело почти сразу.
Мар стоял, тяжело дыша, пока кровь не перестала шуметь в ушах. Потом опустился рядом и начал обыск – быстро, привычно, без сантиментов.
Письма он нашёл во внутреннем кармане плаща.
Плотно сложенные. Защищённые от влаги.
Он читал уже сидя, прислонившись к камню, чувствуя, как боль в ноге пульсирует, но не мешает.
Имена не назывались.
Только намёки. Формулировки. Домá. Связи. Деньги. Страх.
И в одном из писем – аккуратный, сдержанный почерк:
«Я писал не только тебе, брат. Я писал им. Всем, кто должен был услышать. Но ответа не было. Ни от одного дома. Либо письма не дошли. Либо…»
Мар закрыл глаза. Брат. Паук был братом этого новобранца.
Он сложил письма, спрятал их и поднялся – медленно, осторожно.
Дом молчал.
Арка 3. Цветы и пепел. Глава 12. Не серьезно
Он ушёл от Лиренталя не оглядываясь и всё равно чувствовал спиной холод земли.
Дом остался позади – чёрный остов, который не просил прощения и не давал его. Руины не преследовали. Они просто были. Как факт.
Мар шёл сначала быстро, будто мог оставить всё это на холме, в траве, в запахе старой гари. Лошадь шагала рядом, послушно, тёплым боком под руку, и он ловил себя на том, что значит для него это тепло – слишком многое для того, кто привык жить среди холода. Неужели он начинает привязываться?
«Глупо. – прошлась по затылку собственная мысль. – Но лошадка неплохая».
Письма в сумке били по бедру глухо, ритмично. И, словно бы тоскливо подвывая: что-то, о чем кто-то когда-то не сумел докричаться. Невысказанное.
«С чего вдруг такие мысли? – удивился Мар собственным ассоциациям. – Не до поэзии сейчас, сосредоточься!»
Он заставил себя не думать об этом. Конкретно в данный момент было важнее другое. Нога.
Лезвие Паука вошло чисто, скользяще, как будто разрезал не кожу, а ткань. В моменте боль была короткой вспышкой – такой, которую можно презирать. Он и презрел. В драке боль – это просто факт, на который нельзя обращать внимание. Так еще Белый учил. Если тебе больно – плевать. Вот выполнишь миссию, закончишь задание – тогда и позаботишься о себе.
Бой был закончен. И тело начало настойчиво напоминать о ране. Шаг, второй – и в голени вспухало тяжёлое, тянущее. Мар хмыкнул тихо, раздражённо. Это бесило.
– Не серьёзно, – сказал он вслух и сам же услышал, как фраза звучит слишком убедительно. Прямо как хорошая ложь. – Просто царапина.
Мария в нём молчала и от этого было только неприятнее. Когда Мария молчит, значит, смотрит. Значит, ждёт, когда он сам дойдёт до очевидного и не сможет от этого отвертеться. Иногда его собственная детская часть была умнее взрослого и опытного Призрака.
Он остановился ближе к полудню – не столько потому что хотел, а скорее потому что тело начало сопротивляться. Место выбрал привычное: подлесок, где деревья не слишком густые, чтобы прятаться, и не слишком редкие, чтобы быть видимым. Земля здесь была сухая, мох мягкий, и это раздражало: мягкость была слишком беспечной для него, привыкшего к грязи, камням и неудобствам.
Лошадь Мар привязал так, чтобы та могла пастись и чтобы её не было видно с дороги. Дороги тут почти и не было, но Мар давно не верил в слово «почти».
Он присел, снял сапог. Кожа под штаниной была липкой. Рана успела подсохнуть, но кровь всё равно медленно сочилась.
«Не голубая». – криво усмехнулся Мар. – «Совсем в этой туше аристократичности не осталось».
Мысли были странными. О собственном происхождении он не задумывался уже даже когда это касалось мести. Отчего-то Мар давно прекратил считать себя кем-то благородных кровей. Семья – была. Месть – будет. Прошлое – всплывало не вовремя и больно, словно босиком по крошенному стеклу. Мелкие осколки впиваются глубоко, да вытащить их почти невозможно. И они ноют-ноют-ноют…
Мар тряхнул головой и осторожно закатал ткань выше.
Порез был аккуратный, косой, не широкий. Края уже припухли. Синюшность вокруг казалась слишком тёмной – как у удара, который должен быть сильнее. Он провёл пальцем рядом с раной – не по ней. Тепло.
Слишком тепло.
– Ну и что, – пробормотал он. – Подумаешь. И не такое было.
И снова эта интонация. Как будто он убеждал не себя, а кого-то рядом. Но Мария в голове всё ещё молчала.
Он достал флягу с водой, маленький мешочек с травами и бинт – остатки того, что обычно хватает на любой обычный случай. Любой обычный случай… смешно. У Призрака не бывает обычных случаев, бывают только те, что пока не стали смертельными.
Воду вылил на рану. Она щипнула – и это было хорошо. Щиплет – значит, живое, еще не загноилось. Значит, всё в порядке. Но щипнуло слишком резко.
Мар сцепил зубы, вдохнул коротко и ровно. Не моргнул. Не позволил себе ни звука. Он ненавидел, когда тело требовало внимания, как ребёнок.
– Тихо, – сказал он и не понял, кому.
Трава, которую он растёр в пальцах, пахла горько и сухо. Он не был лекарем, но учился достаточно, чтобы не убиться от собственного ремесла. Белый не любил слабых. Белый не терпел тех, кто умирает от мелочи. Мар считал, что научился не умирать.
Он приложил размятую траву к ране, дождался, пока мерзкий зуд сменится тупым теплом, и аккуратно обмотал бинтом. Потом ещё раз – плотнее. Ещё – так, чтобы ткань держала, но не пережимала кровоток, иначе от онемевшей ноги толку будет еще меньше, чем от больной.
Руки сделали всё спокойно. Автоматически. Даже красиво.
Когда он натянул штанину обратно, тело вдруг дёрнуло – то ли от боли, то ли от раздражения. Мар выругался сквозь зубы, пытаясь удержать реальность на месте. И поднялся, не обращая внимание на чуть поплывшее пространство. Нога подогнулась на мгновение, как будто проверяла его на честность. Он сжал челюсть, выпрямился и сделал шаг. Второй. Третий.
«Хромота почти не заметна» – сказал он себе. Почти.
Лошадь фыркнула, как будто знала лучше и смеялась над глупым человечком. Он сел в седло осторожно – слишком осторожно для того, кто всегда садится одним движением. Слишком медленно. И это было унизительно. Мар почти забыл, как унизительно быть слабым.
Трогаться дальше было неприятно. Каждый толчок седла отдавал в голень тупым ударом, и Мар ловил себя на том, что начинает считать: раз, два, три – не для спокойствия, а чтобы не дать боли занять место в голове. Он никогда не позволял боли быть главной. Если позволишь – она станет хозяином. А у него уже был хозяин. Был. И он не собирался заводить нового, от того-то еле избавился. На миг захотелось взять кинжал и отрезать себе ногу. Всего на миг, и наглая безумная мысль была отметена в сторону.