Tina Jay Rayder – Эдельвейс и Ликорис (страница 25)

– Не серьёзно, – повторил он в третий раз хрипло.

Мария наконец пошевелилась внутри – словно тонкая трещинка по стеклу.

«Не серьёзно? Ты уверена?»

Он не ответил.

Не потому что не слышал. Потому что если ответить, придётся признать, что это разговор. А если это разговор, значит, в нём двое. А если двое – значит, он снова раскалывается, сходит с ума, и вот это – уже серьёзно. Нет. Это просто мысли разума. Игра. Ничто.

Он продолжал ехать.

Мир вокруг оставался таким же: трава, ветер, деревья. Но Мар всё время ловил странное ощущение, что фон ведёт себя иначе – как будто пространство прислушивается, как будто после Лиренталя тишина стала плотнее. Или это он сам стал слышать больше? Он поймал себя на мысли, что ищет глазами силуэты – и каждый раз, когда видел тень от ветки, сердце делало короткий скачок, будто там человек.

Паук умер. Он сам видел, как тело осело, как остановилось дыхание. И всё равно разум вёл себя так, будто Паук всё ещё идёт следом.

Хуже, чем трусость, привычка – ожидать, что смерть не окончательна, пока не растворилась в земле.

Мар снова ругнулся – тихо, зло. Лиренталь не отпускал. Не руинами. Не запахом. А тем, что в нём поднялось в подвале – холодная ясность, которая не даёт облегчения. Он думал, что после бумаг Ширли станет легче. Что после писем всё встанет на место, и месть снова будет прямой линией, ясной, четкой – вот цель.

А теперь месть расползалась, как плесень по хлебу. И одновременно с этим расползалось что-то внутри него.

Иногда он ловил себя на том, что мысль начинается как “я”, а заканчивается как “мы”. Иногда – что он смотрит на свои руки и видит не свои. Ладони как у Мара, тонкие, сильные, в мозолях. И память – как у Марии, которую когда-то учили танцевать и держать чашку так, будто чашка тоже принадлежит какому-нибудь знатному роду.

Он моргнул, резко, как будто мог этим стереть лишний слой реальности.

– Прекрати! – сказал он вслух.

Лошадь снова фыркнула.

Мар не был уверен, кому сказал.

Пальцы сами проверили сумку. Письма на месте. Склянки с ядами – на месте. Нож – там, где должен быть. Всё своё. Только тело – как будто не совсем. Нога снова дёрнула болью. Тяжёлой, густой.

Он снова сцепил зубы.

– Не выдумывай. – сказал он, и в голосе была та самая грубость, которой он обычно давил чужих. Только сейчас он давил ею себя.

Мария внутри снова замолчала. И это молчание было хуже любого ответа.

Дальше дорога снова стала дорогой – не тракт, нет, но следы людей попадались чаще. И чем ближе к столице, тем аккуратнее становились мостки через ручьи, тем ровнее – камни под копытами, тем меньше – запаха дикости.

Мар ехал и чувствовал, как под бинтом жара становится больше. Слишком тихо. Слишком тепло. Слишком упрямо.

И впервые за долгое время он поймал себя на мысли, которую обычно не допускал даже на секунду:

А если я всё-таки сдохну… вот так?

Не страшная мысль, но злая. Он сплюнул в сторону, как будто мог выплюнуть её вместе со слюной.

– Я не сдохну, – сказал он вслух. – Не здесь. Не сейчас. Не от такого.

И добавил уже тише, почти себе под нос – без бравады, просто как факт:

– Не имею права.

Лошадь пошла ровнее, будто приняла приказ. Мар же почувствовал, что приказ адресован не ей.

Мысли застыли. Они ощущались холодной вязкой тиной в маленькой речке, что скоро станет болотом. Мар перестал пытаться думать. Он ехал дальше.

Чем ближе к столице, тем сильнее чувствовалось это странное, выхолощенное напряжение пространства. Земля здесь была слишком ухоженной. Даже в маленьких деревеньках. Даже там, где не должно быть заботы. Слишком ровные канавы вдоль дороги, слишком аккуратно убранные поваленные ветки, слишком правильные мостки через ручьи. Как будто кто-то прошёлся и пригладил мир ладонью, заставив его выглядеть пристойно.

Мар не любил такие места. Они всегда что-то скрывали.

Он поймал себя на том, что снова думает о письмах – и на этот раз не как о грузе, а как о системе. Бумага не живёт сама по себе. Бумага идёт по рукам. По дорогам. По людям. У бумаги есть маршрут. И если письма того мальчишки-новобранца не дошли, значит, маршрут был нарушен. Или – что хуже – работал слишком хорошо в нужную кому-то сторону.

– Как вы ходили… – пробормотал он. – Как вас носили…

Голос прозвучал странно, как будто он говорил не с вещами, а с живыми.

«Письма не исчезают сами. Их либо перехватывают, либо ждут» – отозвалась изнутри Мария.

Он скривился.

– Ждут, – повторил он тихо. – Вот это уже интересно.

Если письма перехватывали – значит, была структура. Не один барон. Не один исполнитель. Сеть. Люди, которые знали, какие письма важны, а какие – нет. Люди, у которых были списки. Люди, которые сидели не в грязи, а за столами.

И если солдат писал аристократам…

Мар сжал поводья сильнее, чем нужно. Лошадь мотнула головой недовольно.

– Прости, – буркнул он и тут же разозлился на себя за это слово.

Если солдат писал главным домам, а ответа не было – значит, либо те молчали сознательно, либо письма до них так и не дошли. И вот здесь начиналось то, что Мару не нравилось больше всего: неопределённость. Слишком много вариантов, слишком много “если”.

Он ненавидел “если”.

Яд – проще. Там всё сводилось к дозе, времени и телу. А здесь тела не было. Были только следы. Бумажные. Холодные.

– Значит, надо смотреть, – решил он наконец. – Не гадать. Смотреть.

Мысль легла тяжело, но ровно. Где смотрят на бумагу? Где хранят бумагу?

Гильдии. Информационные. Архивные. Те, что существуют на границе между “ничего не знаю” и “знаю слишком много”.

Мар уже бывал в таких местах. Он их не любил, если только не давали интересного задания. Лишь один раз ему повезло, когда он искал копии приказов на уничтожение Лиренталей. Нашел не все, конечно, но кто-то – писец из того старенького архива, – подсунул ему оригиналы. Но их было мало. Бумаги барона Ширли конкретики тоже не особенно дали. Поэтому да, нужно было терпение. А терпение ему сейчас давалось плохо.

Нога напомнила о себе тянущей болью, будто в ответ на мысли.

– Да знаю я, – огрызнулся он вслух. – Знаю.

Ближайший городок он выбрал без привязки к собственным воспоминаниям. Просто точка на дороге. Достаточно близко к столице, чтобы там была гильдия. Достаточно мелкий, чтобы не привлекать лишнего внимания. Он вошёл туда под вечер.

Город был… обычный. Именно это настораживало. Дома не бедные, не богатые. Лавки открыты, люди ходят спокойно, но без смеха. Стража есть, но не лезет в глаза. Всё как будто работало. Как должно.

Мар почувствовал, как внутри что-то скользнуло – знакомое ощущение чужого порядка. Того, который держится не на страхе, а на привычке.

Он снял платок с лица, оставив его болтаться на шее. Сейчас он был не Призраком. Сейчас он был просто наёмником, ищущим сведения. Вольным. Уставшим. Немного хромым. Ничего особенного.

Гильдия нашлась быстро. Такие места всегда пахнут одинаково: старой бумагой, чернилами и людьми, которые редко выходят на солнце. Мар остановился на пороге, вдохнул – осторожно, как будто запах мог его выдать.

– Работа есть. – не спросил, сказал он, когда к нему наконец подняли взгляд.

Человек за столом был невзрачный. Именно такой, каким и должен быть. Ни молод, ни стар. Ни добр, ни зол. Лицо человека, который слышал всё и не запомнил ничего лишнего.

– Смотря какая, – ответил тот.

Мар положил на стол монету. Не слишком большую. Не слишком маленькую. С правильным звуком.

– Ищу путь бумаги. Гербовой и простой, – сказал он. – Старой. Военной.

Пауза. Не долгая. Но достаточная, чтобы в ней можно было утонуть, если скажешь лишнее.

– Война давно закончилась, – заметил человек.

– А военные истории – нет, – пожал плечами Мар. – Бумага живёт дольше людей.

Тот посмотрел на него внимательнее. На ногу. На руки. На глаза. Мар позволил. Он умел позволять так, чтобы это выглядело безопасно.