Tina Jay Rayder – Эдельвейс и Ликорис (страница 26)

– Всё, что касалось войны, – наконец сказал гильдейский, – ушло в столицу. В архив Азуре. Полный учёт. Полные списки. Приказы, донесения, маршруты корреспонденции. Здесь ничего не осталось.

– Совсем? – уточнил Мар, уже зная ответ.

– Совсем, – кивнули ему. – Слишком много голов полетело, чтобы что-то забыть по дороге.

Мар усмехнулся краем губ.

– Понятно.

Он убрал руку с монетой. Подумал – и добавил вторую. Чуть медленнее.

– А попасть туда можно?

Человек посмотрел на деньги. Потом на Мара.

– Можно, – сказал он. – Если ты кто-то стоящий. Или если у тебя есть разрешение. Или если тебе очень повезёт.

– А если я не кто-то? – спросил Мар.

– Тогда не стоит, – ответили ему честно. – Войти не успеешь, как у короля окажется твоя голова. И не факт, что с телом. И даже не факт, что сам король будет знать о тебе.

Мар кивнул. Это был именно тот ответ, которого он ждал. Он вышел из гильдии, не оглядываясь. Сумка на плече казалась тяжелее, чем раньше. Нога болела сильнее. Но внутри хотя бы появилась цель. Очередная, но точка сосредоточенности.

Азуре. Архив.

Выбора действительно не было.

Мар затянул платок обратно, закрывая лицо, забрался на лошадь и поехал прочь из городка. Нужно было подготовиться, чтобы войти в столицу.

«Ты идёшь туда, где тебя ждут». – тихо шепнула Мария внутри. Или это был просто собственный глас разума?

Он ответил так же тихо, но вслух:

– Я знаю.

Он не поехал на постоялый двор.

Постоялые дворы – это всегда чужие взгляды. Даже если глаза делают вид, что спят. Даже если улыбаются. Даже если говорят: «садись, путник». Это всё равно глаза. И память. А Мар сейчас был слишком… заметный. Не лицом – лицом он умел быть чужим. Телом.

Тело выдавало его самым унизительным способом: хромотой, задержкой в дыхании, тем, как рука иногда сама ложилась на бедро – туда, где уже даже над бинтом было слишком горячо.

Он свернул на пустырь за городом, к линии кустов, где начинался мелкий лесок. Там остановился, дал лошади пастись и сам слез с седла почти аккуратно – как будто аккуратность могла стереть боль.

Платок с лица он не снимал. Не потому что тут кто-то был. Потому что так было проще думать. Под платком мир становился глуше. Безопаснее. Как в могиле, да. В собственной, личной могиле.

Он сел на землю, спиной к стволу, и проверил бинт. Крови почти не было. Это успокоило на несколько мгновений. Он нахмурился и приподнял штанину чуть выше.

Кожа вокруг пореза стала багровой. Не синей – красной, воспалённой. И воспаление расползлось вокруг, в стороны и вверх, как будто кто-то рисовал по венам, подсвечивая их.

Мар смотрел на неё долго. Так долго, что в голове успели подняться два разных голоса – и оба были его.

«Ничего. Просто воспаление. Пройдет».

«Это не должно так выглядеть».

– Так. – выдохнул он тихо. – Так уже было. В рану что-то попало. Травы приложить надо и все пройдет. Когда ножом себе чуть половину руки не оттяпал – прошло и сейчас пройдет.

Мар осторожно потрогал лодыжку. Боль отозвалась тупо, глубоко, как будто внутри поселился камень. Он снова перемотал бинт, подкладывая под него нужную смесь, уже понимая, что перематывать – это как заклеивать дыру в лодке листом бумаги. Нужны были лекарские настойки от воспаления, которых у него не было. Но привычка требовала ритуала: если сделать хоть что-то, значит, ты не беспомощен.

– Не серьёзно, – сказал он без уверенности. Просто по инерции. – Пройдет.

И тут же понял: он повторяет это как Белый повторял “личность – роскошь”. Не потому что верил. Потому что фраза держала границы. Пока она звучит – ты не распадаешься. Пока ты можешь назвать боль “не серьёзной” – ты не признаёшь её власть.

Но проблема ведь на самом деле была в другом. В Азуре он не сможет долго ползти вдоль стен. В Азуре нельзя “переждать”. Столица – это не лес и не баронский дом, где можно пролезть через задний вход и исчезнуть в ночи. Столица устроена так, чтобы ты в ней был на виду – и чтобы тебя могли найти, если захотят.

И теперь у него было два пути.

Первый – правильный.

Спрятаться. Подлечить ногу. Выждать. Найти посредника, документы, разрешение, чужое имя. Сделать всё тонко. Сделать всё так, как должен делать Призрак.

Второй – быстрый.

Войти. Взять. Уйти.

Мар посмотрел на свою ногу и понял, что первый путь уже не его. Не потому что он не хотел быть осторожным. Потому что тело не даст это сделать. Что и было самым мерзким в этой ситуации. Не стража. Не риск быть узнанным. Не архив. Тело.

Ему хотелось ударить себя кулаком по бедру – сильно, чтобы наказать, сорвать злость на том, что подвело. Но это было бы глупо, а он слишком часто видел, как глупость убивает не хуже меча.

Он выдохнул. Долго. Медленно.

Потом достал из сумки одну из склянок – со спиртовой настойкой, купленной у какого-то торговца, которую он берег “на потом”. Настойка была плохая, жгучая, пахла дешёвой травой и чужими руками. Он отпил глоток. Горло обожгло. Желудок сжался. На секунду стало легче – не столько ноге, сколько голове.

– Значит, так, – сказал он вслух, как будто отдавал приказ отряду. – Работаем…

План начал складываться не как “идеальный”, а как единственно возможный.

Войти в город утром, но еще по темноте, в предрассветные часы, когда ворота уже открыты, но охрана слишком сонная. Не через главный тракт, где стража любит скучать и придумывать себе развлечения в виде придирок к каждому проезжему. Через боковой вход, куда стекаются возы, грязь, крики торговцев. Там легче быть “одним из”.

Внутри – не задерживаться.

Не искать ночлега. Не искать еду. Всё это потом. Или никогда.

Архив. Ему нужно знать, как устроен архив.

Гильдейский говорил: полный учёт. Списки. Значит, там есть люди, которые знают, где что лежит. Архивариусы. Писцы. Люди-ключи. А ключи берут в руки.

Он усмехнулся под платком. Грубость решения была почти… спокойной. Даже честной.

«Нож? Кинжал?» – очнулась внутри Мария.

– Нож, – ответил Мар. – Кинжал. И страх. Чем же ещё мне работать?

Ему не нравилось это. Не нравилось, что он собирается действовать так грубо и так шумно. Но если не сделать – он может просто не дойти до своей цели. И тогда вся эта дорога, весь Лиренталь, вся кровь Паука и барона… будет ради того, чтобы сдохнуть в канаве от воспалённой царапины? Ну уж нет!

Мар поднял взгляд на лошадь. Она паслась спокойно. Упрямое, глупое, живое существо, которое пока ещё верило, что мир – это трава и вода.

– У тебя тоже выбора нет, – сказал он ей тихо. – Прости.

«Сентиментальность! Как глупо!» – оборвал Мар сам себя.

Он поднялся, опираясь больше на здоровую ногу. От движения потемнело в глазах. Ненадолго. Он моргнул, переждал, пока мир снова встанет на место.

И тут понял ещё одну вещь.

Ему нужно будет действовать быстро не только из-за стражи. Если он влезет в архив и начнёт копаться, выбирать, читать – он там и сдохнет. Значит, он будет брать вслепую. Сгребать то, что похоже на военное. На приказ. На донесение. На маршрут. Пусть, потом разберётся.

«Если потом будет».

Мысль была холодной и неприятной, но она не пугала. Она лишь отражала реальность.

Мар затянул ремни на сумке так, чтобы она не болталась, не стучала, не выдавала лишним звуком. Проверил нож и кинжалы. Проверил склянки в карманах, чтобы легко было выхватить, но не разбить. Проверил платок – чтобы снимался и одевался легко, а держался крепко, закрывал половину лица, оставляя только глаза.

Глаза – проблема. Алмазные. Слишком светлые. Их трудно спрятать.

Он задумался на секунду, доставая маленький флакон капель. Тот самый настой, который делал радужку темнее, “обычнее”. Он редко пользовался этим – раздражало. Кололо. Да и вот только недавно, когда был Анной, использовал почти каждый день, хотя так опасно делать. Но сейчас выбора не было.

Он капнул.