Tina Jay Rayder – Эдельвейс и Ликорис (страница 18)

Непонимание. Осознание. И наконец – ужас такой чистоты, что он стал почти красивым.

Мужчина дёрнулся всем телом, насколько позволяла параличом скованная плоть, глаза налились кровью, рот открылся в немом крике, и из него вышло только хриплое, бесполезное дыхание.

Мар смотрел.

Долго.

И замечал в себе не то, что ожидал.

Не было даже гадко.Ему не было противно. Не было страшно.

Ему было… радостно?

Тихое, мерзкое удовлетворение расползалось по внутренностям, как горячий чай в холодную погоду.

Ты чудовище, – сказала Мария внутри, не с ужасом, а почти спокойно, как факт.

Мар моргнул.

Рвано.

– Нет, – прошептал он. – Мы – чудовище.

В конце концов, это была именно ее идея. Маленькой Марии, прячущейся в голове. Той, что помнила все.

Стражник лежал в соломе, в темноте, под храп лошадей, и умирал медленно – не потому что Мар хотел «справедливости», а потому что Мар хотел, чтобы боль, которую он носил в себе годами, перешла в чужое тело хоть на мгновение.

Он поднялся, вытер кинжал о чужую рубаху, не торопясь. Спрятал баночку. Порошки. Всё.

На прощание наклонился и тихо сказал – так, чтобы стражник услышал и понял:

– Матушка любила цветы. Ты любил приказы. Теперь у тебя будет время подумать, что из этого красивее.

Он ушёл, оставив мужчину в стойле.

И, уходя, Мар вдруг поймал себя на странной мысли: ему не хочется бежать. Не хочется скрываться. Не хочется отмываться.

Ему хочется… просто идти.

Так идут те, кто впервые за долгое время почувствовал себя живым.

Это было бы самым страшным, если бы он еще мог бояться.

Глава 10. Бумаги

Утро в баронстве было таким, каким его любили показывать приезжим: аккуратным, выверенным, будто каждую тень здесь заранее согласовали, а каждый звук допустили к существованию после проверки. Солнце поднималось не спеша, без резких лучей, и ложилось на камни мостовой ровным светом, который не прощал пятен. Даже воздух казался вымытым – прохладным, с лёгкой примесью влажной земли и сена, как если бы ночь здесь работала не для отдыха, а для наведения порядка.

Мар шёл не по улице – по краю, там, где дома чуть отступали, где можно было идти, не становясь частью движения. Он не прятался, но и не выставлял себя. Ему было интересно.

Конюшня просыпалась медленно. Лошади переступали с ноги на ногу, фыркали, тянулись к воде; кто-то из работников, ещё не до конца проснувшись, ругался вполголоса, путаясь в ремнях и узлах. Обычные звуки. Обычные движения. Всё, как должно быть, если ночь прошла «без происшествий».

Сначала заметили странный запах.

Не резкий – нет. Не тот, от которого сразу хочется стошнить под ближайшим кустом. Скорее густой, тяжёлый, как тёплый металл, оставленный на солнце. Кто-то остановился. Кто-то нахмурился. Кто-то сказал вслух: «Чуете?» – и этого оказалось достаточно, чтобы порядок дал трещину.

Тело нашли не сразу. А когда нашли – крик разлетелся далеко.

Люди собрались быстро. Не из сочувствия – из привычки. Кто-то охал. Кто-то отворачивался, бормоча, что «сам виноват». Кто-то смотрел слишком внимательно, будто пытался вычитать в чужом теле предупреждение для себя.

Мар стоял чуть в стороне, опершись плечом о столб, и смотрел так, как смотрят те, кто не имеет права вмешиваться. Его лицо было пустым, взгляд – рассеянным, но внутри он отмечал всё: цвет кожи, положение пальцев, странную чистоту царапин, не похожих на драку. Он со странным любопытством ждал – что же дальше?

– Лекаря! – крикнул кто-то. – Позовите лекаря, или травника, хоть кого-нибудь!

Лекарь появился не сразу. Он был в дорожном плаще, чуть запылённом, с сумкой, потёртой на сгибах, словно её часто открывали и закрывали. Лицо – спокойное, внимательное, без привычной для баронских служащихсуетливой почтительности.

Мар отметил его сразу. Что-то в походке, в том, как человек держал плечи, как смотрел не на толпу, а сквозь неё, заставило внутренне подобраться. Не опасность. Нечто иное.

Лекарь присел рядом с телом, не трогая его сразу. Дал глазам привыкнуть. Вдохнул – осторожно, будто пробуя воздух на вкус. Потом аккуратно раздвинул солому, осмотрел руки, шею, грудь. Его пальцы двигались медленно, почти нежно, но в этой нежности не было жалости – лишь уважение к работе, какой бы она ни была.

– Это не грабёж, – сказал кто-то из толпы.

Лекарь не ответил. Он продолжал смотреть.

– И не драка, – добавил другой голос, уже увереннее.

Тогда лекарь поднял голову. Глаза у него были светлые, спокойные, слишком спокойные для человека, который только что увидел нечто, от чего самых впечатлительных тошнило за углом конюшни.

– Нет, – сказал он. – Это не драка.

Он снова наклонился, провёл пальцем вдоль одной из царапин, не касаясь кожи, словно боялся нарушить уже сложившийся порядок.

– Здесь использовали травы, – продолжил он тихо. – Редкие. Некоторые – почти забытые. Не чистый яд. Смесь. Сложная. Долгая.

Кто-то хмыкнул. Кто-то сказал: «Да что ты понимаешь».

Лекарь не стал спорить.

– Он чувствовал всё, – сказал он, словно продолжая мысль, начатую не здесь и не сейчас. – И не мог ни закричать, ни пошевелиться, пока яд жег его внутренности. Поистине мучительная смерть.

– Зачем так? За что? – спросила женщина из толпы, прижимая к груди платок.

Лекарь выпрямился. Его взгляд скользнул по лицам – быстро, точно, спокойно.

– Этот человек причинил кому-то ужасное зло. И этот кто-то ему отомстил. Отомстил жестоко и беспощадно. Я ничем не смогу помочь здесь, как и сказать – кто это был и какими травами он убил. Некоторые из них я угадаю по запаху, некоторые по действию, но смысла в этом нет, так как без полного состава яда, я даже противоядие не соберу. Впрочем, вряд ли убийца объявится еще раз в этих краях. Если только здесь нет тех, кому он мстит лично.

Слова легли тяжело. Люди переглянулись. Кто-то отвёл взгляд. Кто-то пожал плечами, будто эта мысль была слишком сложной для утра. Толпа начала расходиться, а лекарь вновь повернулся к трупу.

– Несчастный. – пробормотал он тихо, но Мар услышал и едва не фыркнул насмешливо, но прислушался и заткнулись даже собственные мысли. – Несчастный убийца. Насколько же больно было тебе самому, что ты так отыгрался на этом человеке? Сколько же лет ты пылаешь в огне своей боли? И стало ли тебе легче хоть на миг?

Мар услышал его тихий голос ясно, как удар колокола. Эта странная речь проникла глубже, минуя привычные заслоны, точно тонкая острая стрела, и там, внутри, отозвалась чем-то странным – не раскаянием, не гневом, а тихим согласием. И от этого на миг прошило такой болью, что аж потемнело в глазах.

Он не двинулся. Не изменил позы. Только дыхание встало на несколько мгновение.

Лекарь, уже собирая инструменты, вдруг замер. Не оглянулся – просто остановился, будто почувствовал взгляд. Его плечи чуть напряглись, но он не обернулся сразу, дав этому ощущению пройти мимо себя.

Мар заметил это, почувствовал и… отступил в тень. Шаг. Ещё один. Он растворился среди людей так же легко, как появился, не оставив после себя ни следа, ни мысли, за которую можно было бы зацепиться.

– Фил! – окликнул кто-то лекаря. – Ты идёшь?

Тот вздрогнул едва заметно, словно имя вернуло его в тело. Он кивнул, ответил что-то короткое и пошёл прочь, не оглядываясь.

Мар смотрел ему вслед ровно столько, сколько было безопасно.

Потом отвернулся.

Утро в баронстве продолжалось. Камни мостовой по-прежнему были чистыми. Солнце поднималось выше. А где-то внутри, в глубине, что-то начало медленно, почти незаметно смещаться, как земля перед обвалом.

* * *

Дом барона к полудню снова обрёл свою форму – не ту показную, дневную, а рабочую, плотную, как хорошо подогнанный доспех. После утреннего шума, после тела в конюшне и недолгого всплеска чужого любопытства, стены сомкнулись, поглотили разговоры, втянули в себя тревогу так же привычно, как втягивали дым от каминов и запахи кухни. Здесь умели делать вид, что ничего не произошло. Здесь умели жить дальше.

Мар вернулся через служебный вход.

Анна шла бы именно так – быстро, чуть торопливо, с тем выражением лица, словно она заранее извиняется за возможную ошибку. Он позволил телу двигаться самому, расслабленно. Плечи опустились. Шаг стал короче. Взгляд – ниже. Руки заняты: корзина, полотенца, мелкие поручения, которые не оставляют времени на вопросы. Никто не смотрел внимательно. Никто и не должен был.

Коридоры дышали теплом и полутенью. Камень под ногами был гладким от многих лет службы, местами вытертым до блеска. Где-то капала вода – ровно, почти музыкально. Где-то смеялись, но смех этот был приглушённым, словно люди здесь давно привыкли не поднимать голос без нужды. Мар шёл и отмечал: где скрипит доска, где слишком чисто, где на стене потемнело от рук – привычка опираться, привычка ждать.

Он почувствовал Паука раньше, чем увидел. Всего на миг.