Tina Jay Rayder – Эдельвейс и Ликорис (страница 19)

Словно воздух сместился, пространство изменило рисунок. В коридоре было на одного человека больше, чем он успел увидеть, проходя по нему. Мар замедлил шаг, позволив корзине чуть качнуться, и поднял взгляд ровно настолько, чтобы увидеть отражение в тёмном стекле напольных часов.

Паук стоял у окна в дальнем углу коридора. Не охранял. Не патрулировал. Он просто был там – как бывают вещи, которые просто есть, как часть пространства, недвижимая и незаменимая. Свет падал сбоку, обрезая фигуру чётко, почти жестоко. Он смотрел наружу, но не вниз, в сад – куда-то дальше, словно видел, что происходит в самом городе.

Странно было встретить его здесь, странно и опасно, но самую чуточку – узнаваемо. Картинка из привычного прошлого. Мар прошёл мимо, даже не вздохнув глубже. Просто мимо.

Сердце не ускорилось. Дыхание не сбилось. Он шёл, как Анна, – чуть косолапо, слегка волоча ногу, будто после долгого дня. Он почувствовал на себе беглый взгляд, легкий и цепкий, но не вцепившийся. Паук не обернулся, скользнув глазами всего лишь по отражению пространства. Это было хорошо. Если бы он обернулся – пришлось бы реагировать. А так можно было быть просто рассеянной служанкой, из простых людей, что не чувствуют чужие взгляды кожей.

За поворотом Мар позволил себе короткий выдох.

Он понимал, что сейчас происходит. Паук знал Призрака – его походку, его паузы, его привычку держать дистанцию. Но он не знал Анну. И не искал Призрака здесь. Паук работал на барона, как самый обычный наемник. Какое именно задание он выполнял – Мара не касалось. И в то же время Паук точно не знал, что он – здесь. Это было преимущество, хрупкое, как стекло, но достаточное, чтобы им воспользоваться.

На кухне было жарко. Воздух стоял густой, насыщенный запахами – мясо, жир, специи, свежий хлеб. Кто-то ругался. Кто-то пел вполголоса. Мар прошёл мимо, оставил корзину, получил короткий кивок и новое поручение. Всё шло как должно.

Присутствие Паука немного осложняло ему задачу. Мар не знал, насколько глубока была преданность одного из пальцев своему, ныне покойному, хозяину. Мар не боялся, но учитывал все возможные варианты. Просчитывать наперед его учил сам Бел. Что ж, Паук учился у него дольше, а значит, он был опасным. Однако же Мару не было страшно. Он чувствовал странное – не опасность, не напряжение, а лёгкое расслоение, будто роли накладывались друг на друга, не мешая, но и не сливаясь. Мар. Анна. Призрак. Где-то между ними – Мария, слишком тихая, чтобы говорить, но достаточно живая, чтобы ощущаться.

«Я слишком долго в этой роли. Можно запутаться в масках», – мелькнула мысль. Не обвиняюще. Просто констатация факта.

Мар пошёл к лестнице, ведущей в жилую часть дома. Там было тише. Ковры глушили шаги. Свет становился мягче. И здесь, на этом переходе между служебным и личным, он снова почувствовал взгляд.

Паук.

Теперь ближе. Теперь внимательнее. Он стоял у стены, будто ждал кого-то, но глаза его скользнули по Анне быстро, оценивающе – как по детали интерьера, которую ты видел сотни раз и потому не запоминаешь. Мар выдержал взгляд ровно столько, сколько было допустимо для чуть испуганной служанки, затем опустил глаза и прошёл дальше.

Ни узнавания. Ни подозрения.

В комнате Анны всё оставалось так, как он оставил утром. Тихо. Узко. Чужое дыхание под кроватью – ровное, глубокое. Мар присел, проверил – жива. Хорошо. Вечером он споит ей еще чашку. Он выпрямился и посмотрел в маленькое мутное зеркало на стене.

Анна из отражения смотрела на него устало и немного испуганно.

– Ещё немного, – прошептал он, не зная, кому именно. – И всё закончится.

Снаружи послышались шаги – тяжёлые, уверенные. Барон был дома. Дом менял ритм, подстраиваясь под своего хозяина, и Мар почувствовал это так же ясно, как когда-то чувствовал дыхание Мерда.

Он поправил передник. Опустил взгляд. И вышел в коридор, позволяя дому снова принять его – пока ещё – как часть себя. А потом, сухопарая, высокая, с мертвыми глазами девушка, сообщила, что барон пожелал видеть Анну.

* * *

Комната барона была тёплой даже без огня в очаге.

Это была не та уютная теплота, что исходит от камина или солнца, а тяжёлая, застойная, как в помещениях, где слишком долго не открывали окна, потому что хозяину не нравятся сквозняки и чужие запахи. Воздух здесь держался на маслах и вине – плотный, липкий, с приторной сладостью благовоний, которыми пытались перебить запах старения и власти, привыкшей к собственной неизменности.

Мар вошёл, не поднимая глаз.

Анна входила именно так. Неслышно. С чуть заметной паузой на пороге – не от сомнения, а от привычки дождаться разрешения, даже если его никогда не произносят вслух. Барон сидел в кресле, развалившись, с бокалом в руке, и смотрел лениво, оценивающе, так, как смотрят на еду, когда не голоден, а ешь лишь для вкуса и наслаждения.

– Подойди, – сказал он, не меняя позы.

Мар умеренно вздрогнул и подошёл. Служанки боятся господ. Ему нужно быть Анной. Несчастной и бесправной служанкой, на которую барон может поднять тяжелый кулак даже за лишний взгляд. Что ж, он сыграет Анну. Пока.

Каждый шаг он чувствовал телом – не потому что боялся, а потому что в таких местах расстояние имеет значение. Здесь лишний полушаг мог стоить контроля. Своего, или чужого. Он остановился ровно там, где Анна обычно останавливалась: достаточно близко, чтобы быть удобной, и достаточно далеко, чтобы не казаться дерзкой.

– Ты сегодня поздно, – заметил барон.

– Дел было много, милорд, – ответил Мар тихо, голосом Анны, чуть сиплым от усталости. – В конюшне… шум.

Барон хмыкнул, сделал глоток.

– Шум – это жизнь, – сказал он. – А тишина – признак того, что кто-то перестал быть полезным.

Мар опустил голову ниже, будто соглашаясь, и поставил на стол курильницу, захваченную в горницкой. Травы уже тлели – не резко, не сразу, а так, как он любил: дым поднимался лениво, обволакивая, цепляясь за ткань, за кожу, за дыхание. Мар знал эту смесь до последней крошки. Знал, как она работает не сразу, а постепенно, заставляя тело расслабляться, язык – тяжелеть, а мысли – терять острые края.

– Что это? – спросил барон, втянув носом воздух.

– Для спокойного сна, – сказал Мар. – Вы плохо спали.

Барон вдохнул глубже. Поморщился надменно, глядя, как на грязь под своими ногтями. Вроде и свое, но противно.

– Ну так обслужи меня, корова! – бросил он. – И нормально! Чтобы я хорошо спал, раз уж ты так беспокоишься. Налей вина и подай еды!

Мар видел, как это начинается. Незаметно. Чуть более тяжёлый выдох. Чуть более долгое моргание. Плечи, которые перестают держать форму. Власть всегда сдаётся первой – потому что слишком привыкла, что её держат другие.

– Ты… – барон усмехнулся, – стала красивее что ли?

Мар не отреагировал сразу. Он дал словам повиснуть, как липкой паутине, и только потом сделал шаг в сторону, будто собираясь поправить занавесь на окнах от яркого солнца. Его движение было естественным, почти ленивым. В этот момент барон уже не следил за ним внимательно – внимание начало распадаться.

– Милорд шутит, – сказал Мар.

– Я редко шучу, – ответил барон и попытался подняться.

Не вышло.

Он нахмурился, попробовал снова, упёрся ладонью в подлокотник – и замер, будто рука вдруг стала не его. Глаза его метнулись к Мару, и в них впервые мелькнуло не желание, а раздражение.

– Что ты мне притащила… – начал он.

Мар подошёл ближе. Спокойно.

– Вы устали, – сказал он мягко, плавно. – Очень.

Он наклонился, будто поправляя складку на столе, и в этот момент его взгляд скользнул по бумагам. Их было больше, чем он ожидал. Сложенные неаккуратно, почти не рассортированные. Приказы. Копии. Черновики. Заметки на полях – быстрые, нервные, сделанные рукой человека, который привык решать всё сам и не доверять даже собственным писцам.

Барон был уже не в силах следить за служанкой взглядом. Клубы дыма поднимались в густой воздух, висли в нем, вихрясь в причудливые узоры. Что уж там видел в этих узорах барон, Мар не знал. Но заговорил медленно, почти певуче, негромко, точно рассказывал историю:

– Однажды, когда-то давно, несколько лет назад, в столице прогремел чудный бал. Там было много прекраснейших леди и храбрых лордов. Там собрался весь цвет аристократии, во главе с золотой лилией, юным королем. Лишь недавно закончилась беспощадная и жестокая война. Варвары убили многих чудных молодых людей, уничтожили сердца многих семей, но наше королевство выиграло. Победило, благодаря своим героям. Вот только героев тех знали не все. А вы знаете барон про героев войны? Видели ли вы ужасы сражений?

– Конечно видел… – прохрипел мужчина, откидывая голову и невидящим взглядом уставившись в воздух. – И видел многое.

Барон заговорил.

Сначала – бессвязно. Про войну. Про «необходимые меры». Про тех, кто «слишком много знал» и потому «мешал». Имена всплывали и тонули, как обломки после пожара.

Мар двигался медленно, почти рассеянно, перекладывая бумаги, как если бы просто наводил порядок. Он знал, какие листы брать первыми – те, что лежат сверху, всегда самые свежие, самые опасные. Он знал, что не всё поймёт сразу. Это было не нужно. Главное – забрать. Унести. Сохранить.

Барон дышал всё тяжелее. Кожа на лице побледнела, губы посинели. В какой-то миг он пытался что-то сказать – пожаловаться, приказать, позвать, – но язык уже почти не слушался.