Tina Jay Rayder – Эдельвейс и Ликорис (страница 20)

Мар видел это.

И ничего не делал.

Он собрал бумаги, сложил их аккуратно, спрятал под передник. На мгновение его взгляд задержался на бароне – не из жалости, не из сомнения, а из привычки оценивать последствия. Он знал, что мог бы помочь. Знал, какие травы нейтрализуют действие, знал дозировки.

Он отвернулся.

Когда Мар вышел из комнаты, дом ещё не знал, что его хозяин медленно угасал у себя в покоях. Коридоры всё так же глушили шаги. Ковры принимали на себя звук. Где-то далеко хлопнула дверь. Где-то рассмеялись.

Мар шёл быстро, но не бежал. Он чувствовал, как внутри него что-то окончательно фиксируется, становится твёрдым, как кость, сросшаяся неправильно, но намертво.

Был ли Паук где-то в доме, или уехал по делам? Он не знал. Но сейчас это было не важно.

Важно было другое: бумаги у него. И дорога, которая уже начинала вырисовываться – длинная, холодная, ведущая туда, где когда-то стоял дом с садом и цветами.

* * *

Дом всё ещё дышал, когда Мар спускался по служебной лестнице.

Не тяжело – привычно. Так дышат те места, которые пережили уже не одну смерть и знают, что порядок важнее человека. Пол под ногами был тёплым, перила – гладкими от ладоней, и это спокойствие раздражало сильнее любого крика. Дом не знал о смерти хозяина. Дом не хотел знать. Дом продолжал жить.

Мар свернул в крыло служанок, пройдя туда тихо, незаметно.

Комнатушка встретила его тишиной. Он закрыл за собой дверь, прислонился к ней на мгновение – не от усталости, а чтобы позволить телу догнать мысли, копошащиеся где-то в голове. Бумаги под передником были тёплыми, будто впитывали его тепло, его пульс, его дыхание.

Анна дышала под кроватью ровно, спокойно, не ведая, что творится вокруг нее. А Мар переоделся обратно в свою одежду, пряча бумаги под кожаный доспех, что привычно стянул грудь до полувдоха. Якорями легли любимые и верные кинжалы в сапоги. Родной маской лег на лицо платок. Призрак наконец ощущал себя на толику безопаснее. Личность Анны больше не нужна была, и Мар сорвал ее с себя, с облегчением втаптывая в небытие.

Мар опустился на корточки, вытащил служанку из-под кровати осторожно, не торопясь, будто возвращал на место предмет, который временно брал взаймы. Он приподнял ей голову, поднёс к губам чашку с отваром – не сонным, пробуждающим. Она закашлялась, поморщилась, медленно приходя в себя, и открыла глаза с тем растерянным, почти детским выражением, которое всегда появляется у людей, когда мир возвращается слишком резко и слишком непонятно.

– Тшш, – сказал Мар тихо, удерживая её за плечо. – Ты просто уснула. Сильно устала. Такое бывает.

Анна хотела что-то сказать, но слова застряли, спутались, как нитки в старом клубке. Она кивнула – не потому что поверила, а потому что не могла сейчас не кивнуть. Мар поправил ей платье, сунул в ладонь пару монет – больше, чем служанке полагалось за месяц.

– Уходи сегодня из баронства, – добавил он. – Тихо соберись и уходи. А если тебя спросят про барона, скажи, что он на что-то разозлился и выгнал тебя из комнаты, поняла? Меня в твоей жизни не существовало. Если проболтаешься, не найдут даже собаки в канаве, поняла?

Анна моргнула. Посмотрела на деньги. Потом на него. И снова кивнула.

Мар не стал задерживаться, выскользнул из служанской комнатушки, прячась в тенях плохо освещенного коридора. Выскользнул бы в окно, да жаль, что комнаты для слуг в полуподвальном этаже были.

На первом этаже послышались шаги. Чужие. Уверенные. Не суетливые. Паук возвращался, выполнив хозяйское поручение и еще не зная, что ему никто за него не заплатит.

Мар почувствовал это кожей – как чувствуют приближение грозы не по небу, а по воздуху, который вдруг становится плотнее. Он не ускорился. Не побежал. Просто свернул в боковой проход, затем ещё один, растворяясь в переплетении коридоров, как вода уходит в трещины камня.

Он вышел через задний двор, минуя свет, минуя людей, минуя необходимость что-либо объяснять. За воротами дом барона всё ещё стоял – высокий, ухоженный, живой. Но Мар знал: ему уже конец. Просто ещё не понял этого. Не узнал.

Из дома в окна вырвался чужой женский визг. О, теперь узнал. Кривая усмешка изломанной линией исказила бледное лицо. Мар растворился где-то на дорогах, ведущих прочь, позаимствовав в баронской конюшне одну из лошадей.

– Это моя награда за службу, барон Ширли! – прошипел он, отвязывая гнедую кобылку.

За городом воздух был другим.

Свежим. Холодным. Настоящим.

Мар остановился только когда баронство осталось позади, превратилось в аккуратное пятно на горизонте, которое скоро начнут обсуждать, обыскивать, оплакивать – не человека, а порядок. Он сел на камень у дороги, достал бумаги, перебрал их быстро, не вчитываясь, лишь убеждаясь, что всё на месте.

И только потом позволил себе мысль.

Теперь – туда.Туда, где когда-то стоял дом. Где был сад. Где цветы росли под нежными руками графини. В бывшее графство Лиренталь.

Глава 11. Яд воспоминаний

Дорога к Лиренталю оказалась унизительно близкой к столице – и оттого казалась ещё более невозможной.

Мар всё время ловил себя на этой странной, почти детской логике: если место было рядом, значит, оно должно было быть живым; если оно было живым, значит, всё это – не с ним, не про него, не случилось. А потом он вспоминал, что именно рядом обычно и сжигают громче всего – чтобы дым было видно из окон, чтобы страх не пришлось пересказывать словами.

Он не поехал трактом.

Тракт был как витрина столичной лавки: широкая дорога, отсыпанная камнем, накатанная колеями чужой уверенности; там всё было рассчитано под людей, которым есть куда возвращаться, которых ждут, которым подают воду без вопроса «а ты кто такой». Мар держался в стороне, выбирая старые объездные пути, тропы, где трава успевала затягивать следы, а деревья не поднимают шум, даже когда ты проходишь слишком близко.

Он избегал постоялых дворов так, будто там зараза. Но не потому что боялся. Здесь – все были на ладони. Королевской такой ладони. Людей знали в лицо, чужие лица вели по всему пути стражники с золотыми лилиями на воротничках. Этих нельзя было подкупить золотом, лишь идеей, титулами, чем-то, чего у Призрака не было.

Он ночевал там, где ночуют те, кого нельзя запомнить.

В подлеске – на холодной земле, которая отдаёт сыростью прямо в кости; в заброшенных сараях – втайне от хозяев, тихо, аккуратно, оставляя всё ровно так, как было, чтобы утром человек мог решить, что ему померещилась черная тень в ночи. Иногда – в стоге сена. И всегда рядом была его лошадь: тёплое тело успокаивало больше, чем любые стены. Он не разводил огня. Он не позволял себе лишних звуков. Даже мысли делал негромкими – как будто кто-то мог их услышать.

Столица приближалась. Она ощущалась не башнями и не золотом.

Она ощущалась тем, что даже глухие дороги здесь были слишком ухоженными. Кусты подрезаны ровно, словно их стригли по линейке. Дороги не проваливались в грязь, мосты держались крепче, чем должны были держаться на провинциальной земле. На перекрёстках попадались указатели – новые, чистые, как свежая ложь. Королевство здесь продолжало “делать вид”, что всё под контролем, и это было почти смешно: чем ближе к центру власти, тем старательнее притворяются, будто ничего не горело.

Мар ехал и чувствовал, как внутри ворочается что-то старое, полузабытое.

Не боль – нет. Боль помнилась слишком хорошо, слишком свежо. Пока это было другое: глухая приподнятость, почти физическое ощущение цели, как будто на горизонте появилось не место, а смысл.

Последней ночью он почти не спал.

Тело отдыхало кусками, короткими провалами, а сознание всё равно сторожило: слушало, как меняется ветер, как где-то трещит ветка, как далеко шуршит зверь или человек. Мар давно научился отличать одно от другого: зверь шумит честно, человек – всегда с намерением.

Перед рассветом ему приснилось – чётко, мерзко-ясно, как будто сон не придумал ничего нового, а просто открыл дверь, которую он обычно держал запертой.

Бальный зал. Белый свет. Полированный паркет, в котором отражается люстра. Матушка смеётся – не громко, не с унижением, а так, как смеются, когда знают: смех – это тоже часть любви. Мария танцует, запинаясь на повороте, и матушка поправляет её руки – мягко, терпеливо, с той невыносимой нежностью, которой потом в жизни больше не будет. Где-то сбоку братья – и их смех уже другой: не этикетный, настоящий; они шепчут что-то, учат её держать удар, обещают “втихаря” показать приём, чтобы она могла постоять за себя. Мария смеётся в ответ – свободно, легко, так, будто мир ещё не придумал, как её сломать.

Мар проснулся резко.

Сердце билось так, как бьётся у бегущего, хотя он лежал неподвижно.Вдох – короткий, рваный. Пальцы сжались сами вцепившись в рукоять ножа.

Он долго сидел, уставившись в темноту, пока сон не перестал быть картинкой и снова не стал ядом.

– Это просто память, – сказал он тихо, будто кому-то рядом.

Но слово “просто” прозвучало глупо.

* * *

К утру воздух стал другим.

Он почувствовал это ещё до того, как увидел границу земель: птиц стало меньше, как будто они тоже не любили здесь задерживаться; ветер шёл осторожнее, словно боялся зацепиться за что-то невидимое; земля под ногами казалась глухой, неотзывчивой, как камень, который слишком многое видел. Мар остановился, провёл ладонью по шее лошади – привычно, успокаивающе – и на секунду поймал себя на нелепой мысли, что ему хочется попросить у неё прощения. За то, что ведёт сюда. За то, что она всё равно пойдёт, даже если здесь пахнет смертью.