Tina Jay Rayder – Эдельвейс и Ликорис (страница 22)

Он ловил себя на странном ощущении – будто не вперед идет, а погружается. Куда-то внутрь, в себя, в прошлое, в боль…

Они не кричали, не требовали взгляда, не старались впечатлить. Дом просто был – чёрный, осевший, лишённый крыши, с обнажёнными перекрытиями, которые напоминали кости, оставшиеся после слишком долгого пожара. Камень потемнел неравномерно: где-то его выело до серого, где-то он остался почти белым, будто огонь туда не добрался – или не захотел.Руины не бросались навстречу.

Мар остановился у края того, что раньше было подъездной дорожкой.

Помнил, как колёса карет оставляли ровные следы после дождя, как гравий хрустел под подошвами гостей, как по утрам здесь пахло влажным камнем и свежими цветами из оранжереи. Теперь от дорожки осталась только форма – линия, угадываемая больше телом – неровностями, что чувствовались через подошву сапог, – чем глазами.Он помнил её.

Он не переступал сразу.

Вдохнул воздух – осторожно, словно пробуя его на вкус.Постоял.

Пахло гарью, но старой, выдохшейся, такой, что уже не жжёт горло, а лишь напоминает о себе где-то на заднем плане. Пахло землёй. Мхом. Влажными листьями. И ещё чем-то – тонким, почти призрачным, от чего внутри болезненно дёрнулось: запахом камня, который долго был домом.

– Глупо, – сказал Мар тихо.

Слово упало в тишину и утонуло, не отразившись.

Он сделал шаг. Потом ещё один.

Чем ближе он подходил, тем сильнее становилось ощущение, что память обгоняет реальность. Взгляд цеплялся за обломок стены – и на миг видел не трещины, а гладкую поверхность с картинами. За провал в полу – и вместо чёрной пустоты всплывал бальный зал, залитый светом, с паркетом, натёртым до зеркального блеска.

Мар моргнул резко.

Реальность вернулась не сразу.

Он вошёл внутрь через то, что раньше было главным входом. Дверей не осталось. Лишь обугленный проём, неровный, с осыпавшимся камнем. Здесь он задержался дольше, чем хотел. Пальцы сами коснулись стены – осторожно, будто проверяя, не горячо ли ещё.

Холодно.

Очень холодно.

Каждый шаг отзывался глухим эхом не потому, что пространство было большим, а потому что здесь больше некому было разносить звук. Потолка не было, и небо смотрело прямо вниз – бледное, равнодушное, чужое.Внутри было пусто – и всё же слишком наполнено.

Мар шёл медленно, позволяя глазам скользить, не задерживаясь подолгу ни на чём. Он знал: если остановится – воспоминания накроют сильнее, чем он сейчас может выдержать.

Но они всё равно находили его. Ее. Марию. Воспоминания был из той части души, что когда была маленькой дочкой графа Лиренталя.

Теперь ступени были обрушены, и между ними росла трава – наглая, уверенная, как всегда бывает с тем, что приходит после людей.Вот здесь – остатки лестницы. Она помнила, как бежала по ней вниз, перепрыгивая через две ступени, когда братья звали ее во двор. Помнила, как однажды оступилась, ударилась коленом, и матушка потом долго ворчала, обрабатывая ссадину, хотя она уверяла, что ничего не болит.

Мар отвернулся.

В другом углу – фрагмент стены, на котором ещё держался кусок лепнины. Линия была знакомой до боли. Он знал этот узор. Знал, где именно когда-то висел гобелен, привезённый из столицы, и как матушка объясняла, что такие вещи не про роскошь, а про память: красота нужна, чтобы напоминать, что мир может быть иным.

– Может, – пробормотал Мар. – Может быть.

Голос прозвучал странно. Не его. Точнее – не совсем.

Он пошёл дальше, и шаги сами привели его туда, куда он идти не собирался.

В сторону сада.

Дорожки исчезли, кусты разрослись, деревья давно никто не подрезал. Здесь царила та самая жизнь, которая приходит, когда человеку становится всё равно. И всё же Мар узнавал это место – не по форме, а по телесному знанию: здесь она когда-то пряталась, здесь слушала, как матушка спорит с садовником о новых растениях, здесь братья пытались научить ее держать нож правильно, смеясь и делая вид, что это просто игра.Сад был почти неузнаваем.

Он замер.

Смех всплыл слишком отчётливо в собственной голове.

И не оттолкнул мысль.«Мария», – подумал он.

Он шёл дальше, глубже, туда, где раньше была оранжерея. Каменные основания ещё угадывались, стекла давно не было, но сама форма пространства осталась. И там, в дальнем углу, он увидел их.

Ликорисы.

Они росли беспорядочно, густо, агрессивно – без цветов, без изящества, больше похожие на сорняки, нежели на то, чем когда-то гордилась матушка. Листья были тёмные, плотные, живучие. Они пережили пожар. Пережили годы без ухода. Пережили забвение.

Мар опустился на корточки.

Долго смотрел.

Грудь сжало так, что стало трудно дышать – не резко, не болезненно, а медленно, тягуче, как если бы кто-то осторожно, но упрямо стягивал ремень.

– Выжившие, – сказал он тихо.

Кожаные, плотные – привычка, выработанная годами. И начал собирать растения аккуратно, методично, до последнего листа, до последней луковицы. Он знал, что делает. Знал, как ядовит сок. Знал, что опасны все части. Знал – и именно поэтому работал спокойно, почти без эмоций.Он надел перчатки.

Когда он закончил, в сумке было тяжело.

Здесь больше нечего было искать. Дом сказал всё, что мог.Он поднялся, огляделся в последний раз – и почувствовал странную ясность.

Мар повернулся к сохранившемуся спуску в подвал.

И впервые за всё время позволил себе подумать не о прошлом – а о том, что именно он сделает с тем, что выжило.

* * *

Спуск в подвал оказался цел.

После всего, что случилось с домом, после огня, после лет запустения – подвал держался. Каменные ступени были неровными, стёртыми, но не обрушенными. Будто дом, умирая, всё-таки оставил себе последнее укрытие. Место, куда не пускал огонь. Или куда тот просто не захотел идти.Это удивило.

Мар зажёг фонарь.

Свет лёг неровно, выхватывая из темноты кладку стен, следы копоти, потёки влаги. Воздух был холодным и густым – не затхлым, не мёртвым, а тяжёлым, как бывает в местах, где долго хранили что-то важное и не привыкли часто открывать двери.

Он ждал.Подвал не рушился.

Мар спустился до конца и остановился.

Тишина здесь была другой. Не открытой, как наверху, где руины смотрели в небо, а сомкнутой, плотной. Как будто пространство стянулось вокруг него и теперь внимательно следило – что он будет делать дальше.

Он поставил фонарь на каменный выступ, огляделся.

Полки вдоль стены уцелели частично. На них – несколько склянок. Пыльных. Пустых. Но целых. Одна – с треснувшим горлышком, другая – с тёмным осадком на дне. Мар взял её, повертел в пальцах, поднёс ближе к свету.

– Ты тоже выжила, – пробормотал он.

Он не сразу начал работать.

Сначала сел на корточки, прислонившись спиной к холодной стене. Камень тянул тепло из тела медленно, терпеливо, как будто напоминал: ты здесь гость. И только тогда тело догнало. Не болью. Усталостью.

Колени ныли. Плечи тянуло. Пальцы дрожали – совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы он это заметил. Мар закрыл глаза на несколько вдохов. Не для отдыха – для того, чтобы собрать себя обратно.

– Сейчас, – сказал он тихо. – Не расползайся.

Интересно, когда он начал говорить сам с собой вслух?

И начал.

Ликорисы он доставал по одному. Аккуратно. Без суеты. Как учила матушка – внимательно и аккуратно. Он знал, где резать. Знал, как поведёт себя сок. Знал, какие части опаснее, какие – капризнее. Он помнил, как наблюдал за Авророй Лиренталь. И помнил все действия.

Интересно, а зачем матушке нужен был яд Ликорисов?

Нож шёл мягко.

Сок выступал густой, липкий, почти прозрачный. Запах был едва уловимым – не тревожным, не резким. Если не знать, можно было бы решить, что это просто растение. Обычное. Безобидное.

Мар усмехнулся краем губ.

– Как и мы, – сказал он.