Tina Blad – Эллион и вкус стали на губах (страница 22)

Каким же был его шок, когда в этой незнакомке он узнал ту самую девушку, которую хотел увидеть здесь больше всего на свете.

Он наблюдал за её движениями, мимикой — будто она действительно кого-то видит перед собой, улыбается невидимому партнёру, разговаривает с ним и… флиртует. Последнее наблюдение оставило внутри едкий осадок, и мужчина почувствовал себя сумасшедшим. Он что, ревнует к воздуху?

Дёрнув головой, чтобы стряхнуть навязчивые мысли, он решительно направился к ней, разрезая взглядом пёструю толпу. Его тёмный силуэт двигался целеустремлённо, и несколько пар, завидев его серьёзное лицо, невольно расступились.

Её губы шевелились, глаза сияли, он никогда не видел у неё такого довольного и живого блеска. Нечто похожее было лишь в тот миг, когда она заносила клинок над телом того гада, чтобы отправить его на тот свет, но и то был другой, яростный блеск.

Она изящно выгнулась в танце, и у него всё замерло внутри от красоты этого движения, будто её и вправду поддерживала незримая рука, направляя каждый шаг, а она безропотно подчинялась.

«Чтобы она кому-то подчинялась? Нонсенс!» — возмущённо подумал Ревейн, но эта мысль не давала ему покоя, терзая изнутри.

Какое-то время он ещё следил за ней, как и другие зрители, но ей, казалось, было всё равно. Она пребывала в трансе, в каком-то своём маленьком мире, в котором ему не было места.

Ну, это он сейчас исправит.

В очередной раз, когда в танцевальном движении Эль развернулась к нему, он перехватил её и сам закружил в танце, поймав на себе её затуманенный взгляд, который мгновенно превратился в ошарашенный.

Эллион

— Позвольте стать вашим настоящим партнёром? — прошептал Ревейн, притягивая меня к себе так внезапно, что его дыхание, горячее и влажное, обожгло ухо. Он подловил меня в тот момент, когда я завершала стремительный оборот, и вместо прохладного, едва ощутимого прикосновения призрака я оказалась в крепких, неумолимых объятиях живого, полного сил следователя. Запах кожи, дорогого парфюма и чего-то острого, мужского, ударил в ноздри.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать происходящее. Я настолько погрузилась в наш с Кайланом танец, в этот странный, зачарованный мир под звуки оркестра, что сперва подумала — он вдруг обрёл плоть. Но дымка сладкого забытья рассеялась, уступив место трезвой ясности, и я наконец разглядела своего нового партнёра. Его тёмные, как ночное небо, глаза пристально изучали моё лицо, а в их глубине плескалось нечто неуловимое — дерзкий вызов, молчаливое торжество и жгучее любопытство.

— А если не позволю? — спросила я ровно, стараясь незаметно скользнуть взглядом по сторонам, пытаясь найти в пестрой, мелькающей толпе исчезнувшего призрака.

— Его наглость поразила даже меня, — услышала я знакомый, ледяной голос где-то рядом с душой, а затем различила и полупрозрачный силуэт, мерцающий, как дымка на фоне ярких платьев и камзолов. Кайлан не выглядел разозлённым или раздосадованным. Напротив, он, казалось, был искренне позабавлен поступком следователя и теперь с холодным, почти академическим интересом наблюдал за развитием событий. В его призрачной, невесомой позе читалось отстранённое спокойствие и странное, терпеливое ожидание.

— Предпочитаете моей компании одиночество? — Ревейн перехватил мою руку и уверенно, с непререкаемой властью, положил её себе на плечо, его пальцы, тёплые и сильные, плотно обхватили мою ладонь, не оставляя щели. Вторая его рука легла на мою талию, крепко, но не грубо, сжимая её и не оставляя возможности вырваться без публичного скандала, который мне пока устраивать не хотелось.

— Любая компания будет лучше вашей, — не удержалась я от едкой реплики, а затем попыталась резко, как кошка, нырнуть под его руку, чтобы выскользнуть из захвата. Но он, будто предугадав мой жест, превратил мой порывистый бросок в изящное, запланированное танцевальное па и с лёгкостью, почти невесомо, вернул меня на прежнее место, ещё ближе к себе. Теперь я чувствовала тепло его тела всей поверхностью платья.

— Брось, уверен, я для тебя далеко не самая худшая компания, — улыбнулся он, и эта улыбка была слишком самоуверенной, ослепительной и наглой. Он властно, чётко задавая ритм, повёл меня в вальсе. Я с досадой отметила, что его костюм, расшитый серебряными нитями, странным, почти насмешливым образом гармонировал с моим красным платьем. Отблески на его камзоле перекликались со сверканием тёмных гранатов на моём наряде, создавая у посторонних зрителей обманчивое впечатление, будто мы — идеально подобранная пара, заранее сговорившаяся о своих образах.

— Ваша уверенность вас погубит, — сквозь зубы процедила я, внутренне закипая от его наглой изворотливости и собственной беспомощности в этой изящной ловушке.

— Напротив, только благодаря ей я сейчас танцую с тобой, а не те бледные юнцы, что только пялятся на тебя из-за колонн и пускают слюни, — его слова, подкреплённые наглой, хищной усмешкой, задели меня за живое.

Я впервые за всё время бросила беглый взгляд и только тогда заметила, сколько народу столпилось по краям зала и наблюдало за нашей парой. Взгляды были разными: кто-то смотрел с восхищением и нескрываемым интересом, в чьих-то глазах плескалась неприкрытая зависть и злая досада. Мне даже показалось, что я поймала чей-то насмешливый, оценивающий взгляд, но, пытаясь найти его источник в пестрой, движущейся толпе, я ничего не обнаружила. Мы были в центре всеобщего внимания, пойманные в сверкающую ловушку музыки, света сотен светлячков и любопытных глаз.

— Зато они не привлекают внимания и не навязываются, — поджала я губы, чувствуя, как от его близости, от этого вынужденного соприкосновения, по коже бегут неприятные, колючие мурашки.

— Сами виноваты, — хмыкнул мужчина и притянул меня ещё ближе, одним плавным, но непреодолимым движением. Моё тело оказалось буквально вжато в его, и теперь я ощущала сквозь тонкую шёлковую ткань платья каждый контур его мускулов, каждую выпуклость и твёрдость его торса. Между нами не осталось и просвета, лишь слои ткани, прожигаемые исходящим от него жаром.

Я задохнулась от наглости, впиваясь в него взглядом, надеясь увидеть в его тёмных глазах хотя бы тень раскаяния или неловкости. Напрасно. В его взгляде читалось лишь упрямое, безраздельное торжество победителя.

— Вот это наглость, — послышался рядом восхищённый, ледяной шёпот Кайлана, но его полупрозрачное лицо постепенно приобретало мрачное, грозовое выражение. Его бесила собственная беспомощность, невозможность физического вмешательства. — Мне нет смысла предлагать его убить? Чисто гипотетически.

Я едва заметно, чтобы не привлечь внимания, мотнула головой, хотя, каюсь, побить его, дать волю магии и ярости, хотелось отчаянно. Но меня сдерживало огромное количество свидетелей и холодное, рациональное понимание, что любой скандал только усугубит положение, приковав ко мне ещё больше нежелательных взглядов.

— А теперь без шуток, Эль, — его пальцы, сильные и цепкие, впились в мою талию почти болезненно, а шепот стал низким, густым и обжигающе горячим у самого уха. — Последний выживший подтвердил твои слова. Они первые напали. Я рад, что ты лишь защищалась, но тебе следует быть осторожнее. Ты весьма… неосмотрительна. И не выставляй себя сумасшедшей, танцуя в одиночестве.

— А если мне всё равно, как меня воспринимают? — я попыталась отодвинуться, создать хоть дюйм расстояния, хоть крупицу личного пространства, но его хватка была стальной, неумолимой.

— Неважно, что думают. Главное — что могут сделать, — прошипел он, и в его голосе впервые прозвучала не просто настойчивость, а настоящая, глубокая тревога, спрятанная под маской уверенности. — Я узнал о произошедшем два года назад. Тогда тебе это сошло с рук, но уже тогда тебя стали избегать, шептаться за спиной.

— Мне нравится быть изгоем, — снова дёрнулась я, но это был уже слабый, почти детский, беспомощный протест.

— Если люди узнают о недавних событиях, ты можешь пострадать по-настоящему, — сказал он чуть резче, и его глаза потемнели, как грозовые тучи.

— Это шантаж? — я подняла бровь, прекращая тщетные, изматывающие попытки освободиться, и замерла в его руках, став холодной и неподвижной, как статуя.

— Эль, я пытаюсь тебя защитить! — прорычал он сквозь зубы и внезапно, с неожиданной силой, наклонил меня назад в стремительном, головокружительном движении танца. Я не ожидала этого и на мгновение полностью оказалась во власти его рук, зависнув в опасном, глубоком прогибе. От его силы и равновесия теперь зависело, упаду я навзничь или буду поднята. Воздух вырвался из груди коротким, перехваченным вздохом.

— А я просила о помощи? — уронила я, едва он, плавно и уверенно, вернул меня в вертикальное положение, и с новой, отчаянной силой попыталась вырвать руку, но он лишь сильнее, до хруста в костяшках, сцепил пальцы. — И я не просила их нападать на меня.

— Упрямая девчонка, — ругнулся он, и в его голосе смешались искреннее раздражение и какое-то странное, невольное отчаяние.

Наш танец превратился в настоящую, изнурительную схватку. Каждый мой порыв уйти, отстраниться, каждый резкий, отрывистый жест Ревейн предугадывал и превращал в часть сложного, страстного и почти агрессивного вальса. Это было столкновение стихий: его жаркая, живая ярость против моего холодного, показного безразличия. Иронично, что в этом противостоянии наши наряды — его тёмный, с холодным серебром, и мой кроваво-красный, пылающий, как раскалённый уголёк — казались идеальным, пусть и дисгармоничным, роковым сочетанием. Он злился, и это читалось в каждом жёстком, отточенном движении, в напряжённых скулах, в твёрдой линии сжатых губ. А я всем видом, каждой вымученной, стеклянной улыбкой пыталась демонстрировать полное, ледяное безразличие, продолжая свои безнадёжные попытки вырваться из этого плена на глазах у всей академии. Кайлан, наблюдая сбоку, даже криво улыбнулся, но в его улыбке читалась лишь грусть и горечь от собственного бессилия.