Тина Амор – Длань шторма (страница 9)
– Ливьер, я думал, тебя уже сдали собакам, – бросил он сухо.
– Сдали, но собаки оказались не очень голодными. Привёл тебе гостей, – парировал старик
– Вижу. – Ржавый Ястреб сделал шаг ко мне. От него пахло металлом и чем-то едким, возможно травильной кислотой. – Знакомое лицо. Без крыльев, правда. Принцесса, что разбудила народ, чтобы его же и положили на плаху. Красиво.
Его прямые, безжалостные слова были по моим оголенным нервам.
– Он проснулся от правды, – сказала я, выдерживая его взгляд. – От удара ножа в спину своего короля. Я лишь назвала имя того, кто этот нож держал.
– И что? – Гарлин скрестил руки на груди. – Ты пришла за мечами, чтобы довершить начатое? Чтобы подлить масла в этот пожар? У меня есть сталь, но я не торгую смертью для дураков.
– Я пришла не за мечами для толпы, – отрезала я. – А за клинками для древоточца. Огня и ярости на улицах предостаточно, но ими не сокрушить каменную кладку цитадели. Ими не добраться до сердца червя, что свернулся в её самом глубоком склепе, прикрывшись стенами и чужими спинами.
Гарлин медленно поднял бровь.
– Продолжай.
– Ты знаешь, как устроена броня, – сказала я, делая шаг к его стеллажам, проводя рукой по холодной полосе закаленной стали. – Ты видишь слабину в клёпке, уязвимость в сплаве. Враги, которые захватили мой дом… они как старая, тяжёлая крепостная дверь. Прочная на вид, но древесина под ней гниёт. Замок ржавеет. Ты знаешь, где стучать молотком, чтобы сорвать петлю. Они боятся своего же народа. Боятся: что их гвардейцы усомнятся, что вороны доберутся до них, что эльфы помогут им в этом. Они заперлись в своей крепости, пытаясь править через страх. – Я повернулась к нему лицом. – Мне нужны не тараны, чтобы бить в эту дверь. Мне нужны отмычки, шило и тонкий тесак, чтобы вскрыть её тихо. Найти трещину в дубе. Поддеть ржавую петлю. Вонзить лезвие в гнилое место замка. Чтобы с одного точного удара вся их показная твердыня распахнулась настежь, обнажив гнилое нутро.
Я подошла к его наковальне, положила ладонь на холодное железо.
– Я не прошу тебя ковать для восстания. Я прошу тебя выковать инструмент для взлома. Оружие для тех, кто пройдёт сквозь страх прямо в самое сердце крепости. Для тех, кто ударит по одному шарниру, по одной заклёпке, но так, чтобы от этого рухнула вся дверь.
В кузнице воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в остывающем горне. Гарлин смотрел на меня своими стальными глазами, и я заметила, как в них что-то изменилось. Исчезла насмешка. Появился расчёт. Интерес мастера к сложной задаче.
– Ты говоришь, как проходчик укреплений, а не как мстительная принцесса. Но одного слова мало. У меня нет причин верить, что твой план – не просто другая форма самоубийства, – проговорил он задумчиво.
– У тебя есть причина, – тихо сказал Ливьер. – Она принесла тебе знак. Тот, что ты просил передать.
Я достала боек из-за пазухи и протянула фею. Он взял его, не глядя, пальцы привычно ощупали холодный металл, нащупали гравировку. Только тогда он взглянул на него, на сломанное крыло в колючей проволоке. Его лицо осталось непроницаемым, но в уголках глаз собрались глубокие морщины.
– Это не просто знак, – сказал он. – Это весть. Сломанные, но не сдавшиеся. – Он бросил боёк обратно на наковальню, где тот звякнул, как похоронный колокольчик. – Предположим, я выкую тебе твои «отмычки». Что дальше? Как ты найдёшь эту «ржавую петлю» в броне Фаена?
Я обменялась взглядом с Ливьером. Потом посмотрела на Калью, которая слушала, затаив дыхание, и чей кулон тускло светился в полумраке.
– Мы уже нашли одну трещину, – сказала я. – И мы знаем, где искать другую. Но для этого нам нужно быть остриём лома. Ты дашь нам сталь, а мы найдем, куда её подсунуть.
Фей долго смотрел на меня. Потом резко кивнул, повернулся к горну и с силой дёрнул за цепь мехов. Угли вспыхнули алым светом, озарив его суровое, решительное лицо.
– Хорошо, принцесса-взломщица, покажи мне, каким должен быть твой ломик. Расскажи, сколько их нужно. И для кого. Будем ковать. Но помни – я кую оружие, а как его использовать… это уже твоя головная боль и ответственность. За каждый клинок, что выйдет отсюда.
ГЛАВА 4
Мы ждали в гниющих туннелях, где воздух был густым от запаха плесени и забытых надежд. Время ужасно долго тянулось. Каждый шорох воды, каждый скрежет камня заставлял сердце биться чаще. Я сидела на выступе старой кладки, прижавшись спиной к холодному, влажному камню, и слушала тишину. Она была разной. Была тишина Кальи – густая, ушедшая в себя, полная призраков. Была тишина Ливьера – бдительная, острая, как клинок в ножнах. И была моя собственная – тревожная, натянутая на каркас из трескающихся мыслей: дойдут ли? Не перехватит ли их Фаен? Не оказались ли туннели под наблюдением после нашего провала?
Дни ожидания сливались в подземном полумраке тайного убежища, который ввёл к туннелям. Мы дремали урывками, ели скудные припасы, проверяли оружие. Ливьер тренировал Калиона простым приёмам больше, как выживальщика, нежели воина. Учил, как двигаться тихо, как слушать туннели, как определить по сквозняку выход. Мальчик ловил каждое слово, и в его глазах понемногу тускнела детская растерянность, заменяясь сосредоточенной серьёзностью.
Я ловила себя на том, что снова и снова прокручиваю в голове путь от Земли Тишины сюда. Каждый поворот, каждую засечку на стене. Но мог ли Фаен догадаться? Нет, не мог. Слишком старая, забытая сеть. Но отчаяние и страх рисуют самые чудовищные картины. В особые минуты, когда паника накрывала меня, я связывалась с Солником. Ответ был всегда коротким: мы идем.
И вот, на третьи сутки ожидания, из темноты бокового ответвления донёсся ритм. Три удара каблуком о камень, пауза, два лёгких скользящих шага. Пароль, что я передала Солнику в последнем разговоре, сжатом в несколько слов. Сердце в груди сделало один гулкий, болезненный удар, а потом замерло. Я вскочила, рука инстинктивно легла на рукоять кинжала. Ливьер уже был на ногах, заслонив собой Калиона. Киллиан бесшумно растворился в тени, его красные глаза вспыхнули в темноте. Калья прижала кулон к груди, её лицо оставалось бледным, но пальцы уже не дрожали.
Из мрака выступила сначала одна фигура. Высокая, подтянутая, в походном плаще, покрытом грязью и солевыми разводами от подземных вод. Шаг был твёрдым, усталым, но без суеты. И даже в этом слабом свете я узнала осанку, тот особый, собранный постав плеч. Солник. За ним, как тени, материализовались остальные. Лиран, его лицо осунулось, но глаза горели знакомым, яростным огнём. И другие, что ушли со мной в ту роковую засаду, что восстановились в Земле Тишины. Их было меньше, чем тогда. Пустоты в их строю кричали немым криком, вспоминая павших товарищей. Но они были здесь. Живые. И их глаза, встретившись с моими, не выражали ни упрёка, ни покорности судьбе. В них читалось лишь одно – выстраданная решимость дойти до конца.
Что-то внутри, невыносимо тугое и холодное, что сжимало грудь все эти дни, вдруг лопнуло. Это была не радость, её не было места в этой сырой могиле. Не облегчение, слишком много было уже потеряно. Это было глухое, мощное чувство… возвращения. Мои воины. Мои израненные, преданные, но не сломленные воины.
Я сделала шаг вперёд к ним, мой голос прозвучал в тишине туннеля тихо, но чётко, без единой трещины:
– Доклад, командир.
Солник остановился в двух шагах. Его взгляд скользнул по моему лицу и в карих глазах дрогнуло горькое понимание. Он отдал честь жестом королевской гвардии, ударив себя по груди, в области сердца. Он отдал честь принцессе без титула и веса при дворе; командующей, признанной убийцей собственного отца и предательницей фейского народа. Это казалось, одновременно, анахронизмом и самым важным ритуалом на свете.
– Ваш отряд прибыл без потерь. По пути ничего не было замечено.
– Принято.
Мы вернулись в нашу временную нору – чуть более просторное ответвление, где когда-то, возможно, было хранилище. Тишина сменилась приглушённым гулом: шёпотом, звуками снимаемых плащей, мягкими ударами по плечам. Соратники Ливьера и прибывшие обменивались взглядами, короткими кивками. Общая беда стёрла формальности. Здесь были просто выжившие.
Именно тогда Солник сделал знак Лирану. Тот кивнул и, обойдя нашу небольшую группу, встал у входа, на стражу. Солник же обернулся к своим гвардейцам.
– Покажите.
Гвардейцы обменялись взглядами. Затем, почти синхронно, они наклонились и, достав что-то из-за голенищ сапог или из потайных карманов штанин, вытянули на ладони… корешки. Неказистые, скрученные, землистого цвета, похожие на высохшие обрезки мандрагоры или женьшеня. Ничего особенного.
– Таэль сказал, что Тишина не воюет, – тихо начал Солник, его глаза были прикованы к одному из таких корешков в его собственной руке. – Но она даёт средства для защиты своего покоя. И для защиты тех, кого она признала частью своего потока.
Он сжал корешок в ладони. Случилось
Сначала от его сжатого кулака пробежала слабая, зелёная искра. Потом ещё одна. Корешок словно ожил, пошевелился. Из-под пальцев Солника потянулись тонкие, извивающиеся побеги цвета молодой листвы. Они двигались с умной, живой грацией, обвивая его запястье, предплечье, скользя под ткань рубахи. Зелёное мерцание усилилось, озаряя его лицо призрачным светом.