Тина Амор – Длань шторма (страница 11)
Киллиан, ожидавший всё, что угодно, но не этого, увидел его в последний момент. Он инстинктивно отпрыгнул в сторону, расправив свои крылья для баланса. Солник пронесся в сантиметрах от него, врезался в груду старых досок и зарылся в них по пояс, тяжело дыша.
В зале наступила тишина. Потом Киллиан, отряхнувшись, медленно расправил плечи. На его лице было уважение и та самая, знакомая, кривая усмешка.
– Ну вот, – хрипло сказал он, подходя и вытаскивая Солника из обломков. – А ведь получилось. Следующий раз учись тормозить до столкновения. Полезный навык.
Солник, всё ещё красный от напряжения и ярости, коротко кивнул. Этот удар, рождённый от дразнилки, стал переломным. С этого момента Киллиан перестал быть просто циничным наставником. Он стал незаменимой частью процесса, нашим суровым, но эффективным тактиком в воздухе.
После тренировки Киллиан подошёл к Калье. Она сидела в углу, как всегда, отстранённая, перебирая в пальцах кулон.
– Полетаем? – предложил он небрежно, словно спрашивал о чашке воды.
Она покачала головой, даже не глядя на него.
– Нет. Не хочу.
– А я хочу.
Прежде, чем она успела что-либо понять или возразить, Киллиан резко, но без грубости, обхватил её за талию, и мощно взмыл вверх. Калья вскрикнула от неожиданности. Она инстинктивно вцепилась в его плечи. Я наблюдала, как они кружат под сводами в туманной дымке иллюзии. Сначала её тело было напряжённым, лицо испуганным. Но потом… потом что-то изменилось. Скорость, свист ветра в ушах, ощущение невесомости – всё это прорвалось сквозь скорлупу её горя. Я увидела, как её глаза, впервые за многие дни, широко распахнулись не от ужаса, а от… изумления. В них блеснул слабый, почти забытый свет. Её губы разжались, и она смотрела вниз на мелькающие в тумане огоньки и силуэты, а пальцы разжали свою мертвённую хватку, просто легли на грудь ворона.
Киллиан не говорил ни слова. Он летел медленнее, плавнее, чем когда-либо. Надёжно прижимал её к себе, создавая ей кокон из скорости и странной, невысказанной нежности. Он дарил ей пять минут свободы от земли, от боли, от самой себя. Пять минут, чтобы просто быть.
Когда они мягко опустились, Калья не отпрянула сразу. Она секунду просто стояла, прислонившись к нему, словно возвращаясь в своё тело из далёкого путешествия. Потом медленно отстранилась. Девушка не посмотрела ему в глаза, но щёки порозовели, и когда уходила в свой угол, её шаг был уже не таким бесцельным.
Я отвернулась, чувствуя странный, тёплый комок в горле. Этот жест – грубый, нахальный, но наполненный такой пронзительной заботой был ещё одним осколком нормальности в нашем аду. Ещё одной тонкой нитью, связывающей нас вместе, несмотря на всю боль и ненависть между нашими мирами.
Мои же ощущения в полете были похожи не на возвращение. Возвращение – это когда ты снова становишься тем, кем был. А я не была. Я была пустым местом, которое три года терзал ветер, и только сейчас он ж начал его заполнять. Это и правда не было похоже на полёт феи. Мои старые крылья не били. Они пели. Они были продолжением дыхания, воронкой для воздуха, мелодией силы и грации. Эти ветви не пели. Они скрипели. Хрустели. Дышали тяжёлым, земляным гулом, будто поднимая в воздух не меня, а целый пласт спрессованных корней и гнева. Когда я отталкивалась, земля уходила из-под ног жестоким, рвущим душу рывком. Точно так же, как когда-то ушли крылья. Внезапно и с болью. Первые секунды это был чистый, животный ужас. Тело кричало:
Но потом… когда я не думала о падении, а думала о цели. О ярости, которая кипела в каждом из нас, лишенном дома, я сжала волю в кулак, и ветви за спиной отзывались низким, мощным гулом. Удар. Толчок. И я – летела. Пробивала воздух, как стрела, выпущенная из туго натянутого лука. В ушах стоял грубый, первобытный рев. Воздух хлестал лицо, словно плетью. Это сила теперь была моей. Яне вернула себе крылья. Я нашла новые, сколоченные из гнева, боли и древней, древесной магии. Крылья не для полёта к солнцу. Крылья, чтобы нести месть. И это было страшно. И честно. Каждый подъём в этот сырой, туманный ад подземного зала был напоминанием: я больше никогда не верну себя прежнюю. Но важно ли это? На данном этапе пути, важнее было то, что мы живы и не сдались. Этого больше, чем достаточно.
Я работала с Калионом и усилением его магии. Он мог зажечь искру, провести её дрожащей ниточкой по контуру пера. Это было управление. Точнее, его призрак. Как дитя, впервые взявшее кисть и оставившее на холсте неуверенную каракулю. Теперь ему нужно было научиться не просто водить кистью. Научиться давить. Набирать краску. Оставлять на полотне яркий, живой мазок. Проблема была в глубинном, инстинктивном страхе перед собственной силой.
– Я не могу, – говорил он, когда я просила заставить искру гореть ярче. – Она… сломается.
Брат думал о своей магии, как о хрустальном сосуде, который можно расколоть. Его нужно было переучить. Заставить видеть в ней не сосуд, а родник, и задача – не беречь его, а расчистить, углубить, чтобы вода била мощнее.
Мы сидели в тишине. На его ладони лежало небольшое, засохшее семечко, принесённое из верхнего мира.
– Ты чувствуешь в нём жизнь? – спросила я. – Её крупицу. Спящую, запертую в скорлупе.
Он кивнул.
– Теперь представь, что твоя магия – это теплый, живой дождь. Он он проникает в землю. Напои семечко этим дождем.
Калион сосредоточился. На кончиках его крылышек замерцал слабый свет, который окутал семечко. Ничего не произошло.
– Мало, Калион. Это должен быть ливень. Не бойся его. Твоё семя не утонет. Оно жаждет. Дай ему свой поток.
Я видела, как брат внутренне сжимается, как сопротивление становится почти физическим барьером. Тогда я положила свою руку поверх его.
– Вспомни тепло отца, когда он обнимал перед сном. Как оно наполняло комнату, не оставляя места страху. Твоя магия – это тепло твоего дома. Твоего права быть здесь. Сделай его ещё теплее. Чтобы его почувствовал даже камень, – прошептала я.
Не знаю, какой именно образ сработал – дождя или тепла, но что-то щёлкнуло. Его брови сдвинулись от усилия. Искри на крыльях вспыхнули ярче, набухли. Из точек они превратилась в сгусток, в пульсирующий шар мягкого, золотого сияния. Брат ахнул, семечко на его ладони дрогнуло. Потом треснуло с влажным, едва слышным звуком жизни. Из трещины робко пробился белый, слепой росток. Калион замер, зачарованно глядя на это маленькое чудо на своей ладони. Потом поднял на меня благоговейный взгляд.
– Я смог создать силу, – прошептал он.
– Нет, – поправила я, убирая руку. – Ты перестал ей мешать. Ты дал ей пространство. Запомни чувство – «я перестаю сдерживать силу».
Он смотрел на росток, а я смотрела на него. Под детской мягкостью проступила новая, твёрдая линия – осознание ответственности. Брат прикоснулся к тому, что может творить чудеса. Теперь ему предстояло научиться жить с ним. И направлять этот поток на всё, что он захочет защитить… или уничтожить.
Как-то вечером, после особенно изнурительной тренировки, когда Калион уже заснул, свернувшись калачиком на своём ложе, я подошла к Солнику, чистящему у огня один из новых клинков.
– Феечка в Земле Тишины, – спросила я, глядя на пламя. – Как она?
Солник не сразу ответил. Он провёл тряпицей по лезвию, снимая несуществующую пыль.
– Живёт, командующий. Сильна духом. Но… стала очень тихой. И глаза… в них постоянно вопрос, на который у нас нет ответа.
– Она спрашивала?
– Нет. Почти не говорила. Но видно, что скучает по… нему. И по
По Дакару. По мне. По дому с садом, который теперь казался сказкой из другого мира. Груз вины и ответственности навалился с новой силой.
– Вы про какую феечку? – Вдруг раздался сонный голос из темноты.
Калион приподнялся на локте, протирая глаза. Я обернулась к нему, и неожиданно для самой себя на моих губах дрогнула по-настоящему тёплая улыбка.
– Однажды, – сказала я, подходя и поправляя на нём одеяло. – Обязательно познакомлю тебя с одним необычным и милым существом. Представляешь, она очень похожа на твою сестру. И умеет ждать. Это самая большая сила на свете.
Киллиан что-то пробормотал, уже засыпая, а я поймала на себе взгляд Солника. В его глазах было нечто большее, чем преданность. Было глубокое понимание нашей с ней неразрывной связи. Он коротко кивнул и вернулся к своему клинку. Мы понимали, что нужно было торопиться, чтобы эта встреча вообще стала возможной.
Пока мы ломали спины в подземном зале, в своей кузнице-крепости на старых доках трудился Гарлин. Прежде, чем ковать оружие, он проводил беседы с каждым из нас, приходящим к нему под покровом иллюзии Кальи. Он смотрел на руки, на осанку, заставлял сжать кулак, описать свой последний бой. И потом, дни спустя, вручал не просто клинок, а продолжение руки.
Для Солника он выковал тяжелую, прямую глефу с укороченным древком.
– Ты держишь строй, командир, – пробурчал старик. – Ты – стена. Это остриё, чтобы тыкать в щели их построений. А обух, чтобы ломать щиты и челюсти.
На гарде был вырезан знак – сломанное крыло в колючей проволоке.
Для Лирана, чья ярость искала выхода, он создал парную гарнитуру: длинный, слегка изогнутый боевой тесак для мощных рубящих ударов и короткий, толстый кинжал-пробивальник с трёхгранным клинком.