Тина Амор – Длань шторма (страница 8)

– Напасть на городскую темницу? – скептически хмыкнул один из стражей.

– Нет, – я позволила себе кривую, безрадостную улыбку. – Фаен, подавляя бунты, будет проводить массовые аресты. Темницы переполнены. Значит, будут конвои. Много конвоев. Из городских участков в главную темницу во дворце. Нам не нужна скрытность. Нам нужен… хаос. И наглость.

План складывался в голове сам, образуясь из отчаяния и ярости.

– Мы используем официальность против них самих. – Я посмотрела на помощников Ливьера. – У вас есть связи в городской страже? Кто-то, кто знает расписания, маршруты?

Один из них кивнул.

– Мой племянник в отряде, что как раз конвоирует арестантов с восточной заставы.

– Прекрасно. Мы узнаем маршрут и время следующего конвоя, когда бунтующих будут вести именно во дворец.

Я повернулась к Калье. В её глазах понемногу возвращалось осознание.

– Твоя иллюзия нужна нам для одного блистательного, короткого обмана на улице. Мы подменим конвой. – Я указала на себя, Киллиана, на двух самых крепких стражей Ливьера. – Мы дождемся возвращения моих гвардейцев из Земли Тишины. Подготовимся. А после встретим настоящий конвой в условленном узком переулке, а затем… меняемся с ними местами. Мы притворимся конвоирами и арестантами, двинемся в сердце дворца, прямо под носом у Фаена.

В комнате повисло напряженное молчание.

– Это безумие, – наконец сказал один из стражей. – Если маскировка хоть на секунду сорвется…

– …мы окажемся в ловушке в центре враждебного дворца, – закончила я за него. – Но нам не привыкать. Мы уже там были. На этот раз мы войдем не тайком, а с парадного входа. Под их собственными знаменами. – Я посмотрела на Киллиана. – Возражения?

Он пожал плечами, и в этом движении была вся решимость его расы.

– Притворятся феем не так весело, как невидимкой, но тоже сойдет.

– Тогда готовимся, – сказала я, чувствуя, как тяжелая уверенность наполняет меня, вытесняя остатки дрожи и сомнений. – Мы заберем наших, а заодно устроим хаос прямо в пасти у волка, чтобы он понял: в его стенах его дома уже бьется сердце шторма.

– Дакара наверняка держат не в общей темнице. Боюсь, обычному конвоиру к нему не попасть. Да и черт знает где он вообще, – устало высказал свои опасения Киллиан.

– Зато знают призраки. Я с ними наладила связь, а ты, в свою очередь, будешь моими глазами и поведаешь нас за ними.

– Наладила связь? – удивился Киллиан, выгнув темную бровь. – Ты умом тронуться успела?

– Отчасти. Перед проникновением нам нужно запастись оружием. Я встречусь со старым оружейником, добуду нам мечи, которые вырежут сердца предателей. Мы хорошо подготовимся к бунту внутри двора.

– Ты снова уйдешь? – испуганно пролепетал Калион, глядя своими большими глазами, так похожими на мамины.

– Ненадолго. Обещаю.

Собирались молча. Речи были уже произнесены, планы намечены. Теперь нужны были сталь и тишина. Калья, бледная, но собранная, сжала в руке кулон. Киллиан стоял у дальней стены, скрестив руки. Его тяжелый взгляд был прикован к ней, пытаясь запечатать в защитный кокон.

– Путь до старых доков долгий, – сказал Ливьер, проверяя завязки на своем потертом плаще. – Через полгорода. Везде патрули. Нужно быть осторожными.

– Как и всегда.

Пальцы Кальи побелели на эльфийском артефакте. Она сосредоточилась, и мерцание, похожее на волнение горячего воздуха, поползло от кулона, обволакивая сначала её, потом меня и Ливьера. Мир вокруг не изменился, но я почувствовала легкое головокружение, словно реальность натянулась тонкой, дрожащей плёнкой между нами и всем остальным.

Мы уже были у двери, когда раздался натянутый голос Киллиана:

– Мит.

Я обернулась. Киллиан не сдвинулся с места. Его красные глаза горели в полумраке.

– Берегите себя. Кто знает, не ждёт ли старый ястреб не только вас. – Он сделал паузу, и его взгляд снова скользнул к Калье. – Кто знает.

В этих словах был его невысказанный страх за ту, что стала в этой аду его невольным якорем. Калья встретила взгляд ворона, и на миг в её глазах, полных пепла, дрогнула искорка и благодарности. Она молча кивнула.

Мы выскользнули в зловонный переулок. Иллюзия работала. Груда бочек, служившая дверью, сдвинулась сама по себе для глаз постороннего. Мы стали призраками в собственном городе. Дорога к докам была дорогой через ад, вывернутый наизнанку. Мы шли по их изнанке мощеных улиц – по проходным дворам, где плакали дети и тревожно перешёптывались женщины; по узким служебным проходам между высокими стенами, где пахло отчаянием. А рядом, за стенами, бушевал город. Сначала доносился только гул. Низкий, зловещий, как рёв раненого зверя. Потом присоединились крики, яростные, разорванные на тысячи голосов. «Убийцы!», «Где король?!», «Долой предателей!».

Когда мы вынырнули на окраину одной из больших площадей, прижавшись к арке заброшенной галереи, я замерла. Площадь, где когда-то торговали цветами и пели менестрели, была морем голов: простые горожане, ремесленники, служанки, торговцы. Их лица были искажены слепой, кипящей яростью. Они швыряли в ряды гвардейцев Фаена всё, что попадало под руку: камни с мостовой, гнилые овощи из телег, обломки разбитых лавочек. Огоньки магии вспыхивали в толпе, обжигая доспехи гвардейцев. Те, дисциплинированные и жестокие, отбивались щитами, строя стену. Но их было мало. И они отступали. Шаг за шагом, под градом народного гнева.

Я видела лица в толпе. Старуху, которая рвала на себе седые волосы, выкрикивая проклятия. Молодого парня с окровавленным лбом, замахивающегося железным прутом. Девушку, прижимающую к груди плачущего ребёнка, а саму кричащую так, что, казалось, порвутся голосовые связки. Они услышали Голос сердцем. Он разбудил в них гнев на убийц короля и ярость на эту новую, чужеродную власть, что пришла с подлым ударом в спину. Они боролись за своё право дышать без оглядки, за право не бояться стука в дверь ночью. Моя правда стала их знаменем, превратившись в цунами.

– Народ беснуется, – глухо произнёс Ливьер рядом.

Он видел то же, что и я: эту ярость можно было обратить против врага, но её же можно было и утопить в крови. Фаен и Герций не станет церемониться. Они пришлют карателей.

– Идём, – прошептала я, отвернувшись.

Картина горела на сетчатке. Это была сила. Дикая, страшная, неудержимая. И наша задача была теперь её направить прежде, чем она сожжёт всё дотла, включая самих себя.

Мы шли дальше, обходя очаги бунта, как корабль обходит подводные рифы. Воздух был горьким от дыма горящих ставень. Где-то близко звякнуло стекло, и послышались торжествующие крики – толпа ворвалась в лавку поставщика двора, того, что открыто поддерживал Герция. Хаос пожирал город, улица за улицей.

Старые доки лежали за пределами этого безумия, в тихой, заброшенной смерти. Когда-то здесь кипела жизнь: скрипели лебёдки, стучали молотки, пахло свежей смолой и морской солью. Теперь от былого величия остались лишь скелеты: полузатопленные, прогнившие остовы барж, вросшие в илистый берег. Воздух пах тиной, ржавым железом и полным, беспросветным забвением. Ливьер вёл нас к самой большой из барж, почти полностью ушедшей под откос. Её корпус, когда-то тёмно-синий, теперь был покрыт бурыми подтёками ржавчины и плесени. На корме, едва читаясь, виднелось стёршееся имя – «Утренняя Заря». Иронично.

В борту зиял широкий пролом, затянутый изнутри грубым, промасленным брезентом. Это и был вход. Никакой охраны. Только тишина, нарушаемая скрипом старого дерева на воде да криком одинокой чайки. Ливьер откинул брезент, и мы вошли внутрь.

Контраст был поразительным. Снаружи – гниль и запустение. Внутри – царство огня, металла и жёсткого порядка. Пространство трюма было преобразовано. Гигантский горн, сложенный из огнеупорного кирпича, спал, но от него ещё веяло сдержанным жаром. Над наковальнями разного размера висели щипцы, молоты, пробойники, каждый на своём месте, вычищенные до блеска. Стеллажи, сколоченные из добротного дерева, ломились от заготовок: полос металла, прутьев, свернутых кольчужных колец. В воздухе витала знакомая, густая смесь запахов: раскаленного угля, оливкового масла для закалки, старого дерева и пота.

В центре спиной к нам, стоял Гарлин, прозванный Ржавым Ястребом. Он был невысок, но широк в плечах, с руками, которые даже в покое казались согнутыми для удара молота. Его волосы, когда-то наверное тёмные, теперь были цвета пепла и ржавчины, стянуты в небрежный хвост. Он был одет в грубый кожаный фартук, испещрённый ожогами и следами искр, а за спиной были полупрозрачные крылья с голубыми прожилками. В мощных, жилистых руках он с невозмутимой сосредоточенностью полировал длинный, узкий клинок, ещё не имеющий рукояти. Каждое движение было выверено, экономно, наполнено хищной силой.

– Качественная иллюзия, – произнес он, не оборачиваясь. Голос был низким, скрипучим, – но воздух в кузнице двигается по-своему. Ты нарушаешь его течение.

Калья вздрогнула. Иллюзия дрогнула и рассеялась, слвоно дым. Мы предстали перед ним.

Гарлин медленно, не торопясь, положил клинок на войлочную подушку и наконец повернулся. Его лицо было полностью соответствовало прозвищу. Округлые скулы, нос с горбинкой, будто сломанной в давней драке, и глаза цвета старой, выгоревшей на солнце стали. В них была всевидящая, усталая проницательность. Он окинул нас взглядом, задержавшись на моём лице. Взгляд был таким же оценивающим, как если бы мы были партией сырья.