Тимур Темников – Травести бурлеска (страница 33)

— Семью, — пролепетала Надя, сквозь слёзы.

— А что же это такое? Что такое семья, конкретно для тебя? Ведь для каждого, это слово означает своё. Кому-то нравиться в семье надёжность, кому-то любовь, для кого-то — дети. А у меня лежит на диване парочка, для которой семья — пусть непродолжительные, но общие интересы. И эта самая семья, распадается, удовлетворив свои желания в большей или меньшей степени. Что это именно для тебя?

Она замолчала. Даже не всхлипывала. Молчание длилось долго. Я пару раз прекращал его вопросами о том, присутствует ли Надя на том конце провода? Она отвечала утвердительно и продолжала молчать.

Наконец она выплюнула слова:

— Хочу, что бы меня любили.

Любили? Что такое любили. Я подумал, что если перевести слово «любовь» в математическую формулу, то это означает не более чем удержание в поле восприятия объекта, вызывающего положительные эмоциональные переживания наиболее долго, до наступления периода рефраткерности, то есть спокойствия и невозмутимости при восприятии этого объекта. А когда начинается спокойствие — это уже не любовь — это распад. Это начало той самой ненависти, которая приходит на смену.

Что же представляет себе под этим словом она?

— А тебя любили когда-нибудь? — спросил я.

— Он меня любит.

— Павел?

Она молчала, думаю утвердительно.

— Глупая, он себя любит. А если бы было иначе, то стал бы зарабатывать деньги. И жил бы с тобой. А не имел бы, время от времени, на разваленном диване, у которого вместо ножек классика русской прозы. Ты разве не понимаешь, что он тебя не видит. Он с тобой замечает лишь свой непризнанный талант. Он даже сексом занимается в присутствии Достоевского и Толстого. Кстати, а как ему твой род занятий? Он ведь знает, что ты продолжаешь удовлетворять мужскую половину человечества. Неужели любящий человек позволит тебе жить такой жизнью?

Она ничего не говорила в ответ.

Я вслушивался в трубку. В спальню вошла Лера. Как и прежде голая, и ещё более красивая в свете наступившего дня. Свет разливался из окна и окружал её тело сияющим нимбом. Венера из пены морской начала двадцать первого века.

Я вздрогнул, напуганный её неожиданным появлением. Но трубку от уха не отстранил, желая выслушать все доводы произнесённые с того конца. Лера улыбнулась, прижала палец к губам. Словно желая сказать, что не собирается мешать мне. И чтобы я продолжал заниматься своим делом. Я остался лежать в той же позе, задрав ноги на комод. Надежда молчала. Лера подошла к кровати и улеглась рядом. Кровать была узкой, оттого девушка бедром слегка подтолкнула мои ноги, чтобы они упали с комода. Я подвинулся, а она положила свою голову мне на грудь и аккуратной ступнёй тихонечко провела по моей подошве. Я не пытался отстраниться, хотя первое желание было именно таким. Но это было желание разума. Тело хотело обратного.

— Мы с ним не обсуждаем этой темы, прервала мои ощущения Надежда с другой стороны телефонного диалога.

Лера расстегнула замок на моих джинсах и, пробравшись пальчиками в трусы, взяла в тёплую ладошку мой член. Я чувствовал, как он наливается кровью и пульсирует в её пальцах.

— Отчего же, не обсуждаете? — задал я вопрос в телефон.

— Он дарит мне цветы, — услышал я ответ, — каждое наше свидание дарит цветы. Этого не делал ни один мужчина в моей жизни.

Я представил, как некто приходит в бордель с букетом цветов и выбирает себе фею. Потом дарит букет и шепчет ей в ухо о любви. Кончив, расплачивается, и, надев штаны, после того как подмоется в обшарпанном душе, с мыслью о прочности презервативов и, переживая, не подхватил ли он чего-нибудь передающегося половым путём, целует кусок мяса, имя которого он не знает, в щёку красивого лица и уходит в свою собственную жизнь.

Я ухмыльнулся злорадно своим мыслям. Так вот что такое любовь с женской точки зрения. Значит, если бы я своей жене приносил цветы, она бы не выбрала свободу. Совсем нет.

По-молодости я приносил ей букеты, в ответ получал фразу о лишних тратах. Выходит любовь в понимании каждой из женщин — совершенно разное. И искать универсальной формулы не стоит.

Тем временем Лера обхватила мой член губами. Странно, но витиеватые размышления о человеческих взаимоотношениях не притупили его эрекции.

Лера, наверняка, не требовала любви ни от кого. Она насыщалась только тем, что любит. У неё, уж точно, не было потребности в том, чтобы кто-то её обожал. Ей важно было обожать самой. Пусть лишь минуты. Пусть лишь один оргазм. Но самой.

— И это всё? — произнёс я в телефонную трубку, а в ответ уже слышал гудки.

Что же это за грёбаный мир на планете Земля. Что же за чудовище владеет нашими умами и телами. Мы как большой муравейник или улей с пчёлами. Но, только делая вид, что находимся выше этого, пишем законы, подчиняясь им формально, а руководствуемся совсем иными. Нам непонятными. А если и понятными, то тайно, потому что, запрещаем себе их понимать. Ибо считаем себя выше подобных неписаных законов.

Незаметно я нажал на кнопку, прервав короткие гудки. Незаметно, чтобы Лера думала, что я разговариваю. Мне не хотелось включаться в её игру всем своим «я». Я не умел ни любить, ни быть любимым. И в то же время, не хотелось мешать себе, получать такое удовольствие. Я закрыл глаза и наслаждался телом. В это же время страдал разумом. Мои сплетения нейронов в сером веществе противилось происходящему. Я не хотел потеряться в соитии и желал оставить себе голову с её мыслями. С её ощущением ненависти к самому себе.

На секунду приоткрыв глаза, я увидел, как в комнату вошёл Игнат и пристроился к девушке сзади. Периодически она вскрикивала и покусывала моё мужское начало. И даже когда я выплеснул всего себя через мочеиспускательный канал, она продолжала сосать. Теперь мне стало всё равно. Я вдруг стал самим собой, совершенно отдельным от происходящего. Несмотря на стоны вперемешку с причмокиванием, издаваемые Лериным ртом, я ощущал себя отстранённым и целостным. Мне не довелось услышать окончания совокупления. Я уснул под ритмичные покачивания кровати подо мной.

Когда проснулся, в спальне никого не было.

Чтобы запомнить сон — по пробуждению, главное не касаться головы рукой. Сейчас мои сновидения стали ещё более запутанными, чем вся моя жизнь. Мне приснилось, словно я полез чинить счётчик. Такой, какой раньше стоял повсеместно во всех квартирах и наматывал километры легкосплавным диском, отнимая плату за электричество у хозяев. Он стал вращаться в обратную сторону, и я в страхе перед огромными штрафами, а ещё более перед тем, что коммунальные службы будут убеждены в моей причастности к странной поломке, избавляющей меня от необходимости платежей, полез устранять проблему самостоятельно.

Я знал, что и ни в коем случае нельзя касаться двух проводов, отходящих от прибора. Мне с настойчивостью твердил об этом внутренний голос. Я же с не меньшей настойчивостью, отбросив все сомнения, схватился за провода обеими руками.

Отлетев в сторону, я корчился от боли. Точнее, делал вид, что корчился от боли. Потому что боли, на самом деле не было. Во сне была лишь убеждённость что боль есть, но это была не боль, а странное, и где-то даже приятное чувство слегка обжигающего тепла, пронизывавшего каждую клеточку тела.

Вспомнив странный сон, и отложив его на полку памяти в моей голове, я вышел в гостиную. На кухне раздавались звуки чьего-то присутствия. Мне стало понятно, что от квартирантов я избавлюсь не скоро.

Включенный телевизор крутил новости на «первом». Передавали репортаж про француза, сумевшего без ног и без рук пересечь Ламанш. И всё бы ничего, но в его истории имела место странность совпадения с моим сном. Этот француз лишился рук и ног в результате электротравмы. Его ударило током.

И с этого момента он стал жить по-другому. Жить заново. Что это — знак? Если так, то откуда он, свыше или из преисподней?

Я пошёл на кухню, по пути заметив, что ширинка на моих джинсах продолжает быть расстёгнутой, заправил выпирающую из гульфика часть тела и вжикнул молнией. За столом сидела Лера. Наконец, за долгое время, я увидел её одетой. Перед ней стояла чашка кофе, а на коленях её мирно лежала кошка. Где она пряталась все эти два дня, пока парочка извращенцев пачкала мою квартиру запахом секса — непонятно. Сейчас она глядела с прищуром на мою персону и едва слышно урчала, оттого что тонкие пальцы девушки перебирали за ухом животного.

— А где Игнат? — спросил я.

Она пожала плечами:

— Не знаю. Я проснулась, его уже не было.

— И часто он так уходит?

— Всегда.

Я не мог понять, она грустит или равнодушна. Глядя на спокойное небо, в зависимости оттого, чем наполнен, перед тем, как выйти на улицу — можешь назвать его добрым, можешь — равнодушным, а можешь воспринять, как злобное и режущее глаза своей чистотой. При взгляде на Леру, я почувствовал такое небо. Просто существующее. Имеющее место быть и всё. А остальное — мои инсинуации.

— Давно проснулась?

Девушка кивнула, глядя на кошку:

— Уже приняла душ. Ты извини, я порылась в шкафу и нашла чистое полотенце. Ещё, если хочешь кофе, то чайник только закипел. Почему ты не сказал, что у тебя есть кошка?

Я ответил, что никто данным обстоятельством не интересовался. И в туалете стоит её лоток. А некоторые, вообще, чуют кошачий запах за версту. На что Лера возразила, что кошки — твари чистоплотные, в отличие от котов. Запах первых, для человеческого носа почти не слышен. А тем более, если этот человек изрядно пьян? Она озорно глянула на меня, произнося последние слова.