Тимур Темников – Травести бурлеска (страница 32)

Надя села рядом на диван и заговорила, теперь уже без наигранной мольбы в глазах.

— Я устала от такой жизни. И в ней появился человек, которому необходима помощь. Тогда он добьётся, чего хочет. И в благодарность, возьмёт меня в жёны. По-моему, кратко и доступно, — ничего не объяснив, подытожила она.

Господи, какие бабы дуры. Ведь писал для них Ремарк, что мужчина уходит всегда, при этом забирая сердце. А они всё ведутся. Ждут от нас благодарности.

— Давай подробнее, — попросил я её.

Она вздохнула тяжко и спросила, видел ли я её в казино с молодым человеком. Наверное, думала, что я незряч.

— Более того, я даже знаю кто этот человек. Это Павел. Писатель, которого не печатают. А не печатают, потому что он зануда и считает себя гением. На самом деле не может писать так, как того требует плебс. А плебсу, то есть народу — нужны хлеб и зрелища. Жрать и выделять, понимаешь, бестолковая? Поглощают он то, что ему дают, а выделяет самостоятельно, в сортире и на кухне в пьяных беседах. Вот только всё подряд мы не едим. Твой бумагомаратель, наверняка подсовывает нам деликатесы. Но по мне — лучше обычной жареной картошки, человечество ничего не придумало. Так что скажи своему гению, пусть прочтёт пару книжек Донцовой и постарается сотворить то же самое. Может быть тогда, он станет более удачлив.

— Нет, — резко ответила Надя, — я думаю о другом варианте. Ему нужно попасть в клуб. Тогда он сможет. Тогда у него получится.

Меня всё больше раздражали окружающие подобные Надежде.

— Ты рассуждаешь, как подросток-маргинал. Ему зачем в клуб? Он ведь баблосы в казино проигрывает, в надежде озолотиться и издать свои шедевры за свой счёт, насколько я понимаю? Он у тебя сдвинут по фазе. Не понимает, что вложений нужно кучу, чтобы заметили его писаки среди несметного полчища бумагомарателей. А если у него будут эти миллионы денег, то писать ему уже не захочется. Такой вот парадокс. Попади он в клуб — наплюёт на кириллицу. Ты что ли этого не понимаешь? Хочешь одарить его златом. А ему оно нужно? Он ведь зачахнет, когда поймёт, что в его жизни сыграл роль не талант, а денежные вливания. Не разрушай его иллюзию. Пусть до конца дней считает себя непризнанным гением.

Она взяла отставленный мной стакан с мартини и шумно выпила.

— А мне не нужно, чтобы он считал себя гением. Мне хочется замуж за богатого и умного.

— Ты нелепа, — раздражался я. — Откуда ты знаешь, что ждёт тебя в клубе? Что ты о нём вообще знаешь? Может быть, ты придёшь к ещё большему несчастию в своей жизни, попав в это заведение.

— Можно подумать, ты просвещённый в этом вопросе.

Я подумал, что не просвещённый, а пострадавший. Клуб отнял у меня жену. Детей. Спокойствие. Я вынужден, не спав ночь, выслушивать стенания проститутки. Причём бесплатно. С меня бы она взяла сто баксов за часовой приём. С другой стороны, клуб уже дал мне свободу. И власть. Власть распоряжаться самим собой, без оглядки на некогда близких. А может быть я уже в клубе? Чем не тайное сообщество сексуальных извращенцев. И я среди них, в дорогущих часах. Впрочем, которых уже, наверняка, нет.

Я чувствовал, что расторможен донельзя. Мысли путаются и перескакивают с одной на другую без всякой взаимосвязи.

— Ладно. Отвали от меня. Я отдал карточки Инге. В моей квартире парочка твоих приятелей по казино. Они уже разворотили её, возможно, вскрыли полы и сломали сантехнику в поисках дурацкого куска пластика. Я пустой, понимаешь? Хочешь карточку — иди к Инге. Хочешь чистой любви — вали к своему Паше. Которого, я понимаю, ты не любишь, но замуж с удовольствием выйдешь, если он будет богат. А если нет? Он ведь человек хоро…

Я не договорил, потому что Надя, выпучив глаза, набросилась на меня и вцепилась в лицо наращенными ногтями. Было больно, и вкус крови на губах говорил о том, что теперь я буду выглядеть крайне неэстетично, по меньшей мере, дней семь.

Оттолкнув её на другой конец дивана, я вытерся тыльной стороной ладони. Крови было много. Надя закрыла руками голову, наверное, думая, что сейчас получит кулаком в область носа. Профессиональная деформация — куда деваться.

— И чего ты так вцепилась в этого Пашу? Сразу богатого и признанного нельзя найти? — спросил я её.

Она всхлипывала. Что заставляло её плакать? Страх перед тумаками или отсутствие аусвайса, мне было непонятно.

— Ты же его не любишь? — продолжил я.

Надя убрала руки от лица. Тушь вокруг глаз, размытая солью эмоций, была как траур по умершим мечтам. Из-под правой ноздри на верхнюю губу стекала тоненькая прозрачная тягучая полоска.

— Вытри нос.

Девушка быстро провела большим пальцем правой руки над губой, а, потом, не задумываясь, вытерла её о халат.

— Глаза размазала? — спросила она.

Нет инопланетнее создания, чем женщина. Её сейчас волнует, размазаны ли у неё глаза. Как будто в настоящий момент — это самое важное.

— Размазала.

Она кивнула, вздохнув.

— Ты сейчас похожа на Джокера из фильма «Тёмный рыцарь».

— Я не смотрела.

— Зря, там играл Хит Леджер.

— Кто это?

— Актёр.

— Хороший?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Он потом застрелился.

— И что?

— Ничего. Просто застрелился и всё.

— Этим был интересен фильм? Тем, что кто-то застрелился?

— Не кто-то, а актёр.

— А фильм?

— Что фильм? В фильме он играл Джокера.

— Понятно, — помолчав, ответила Надя.

Я не понял, что ей «понятно» и подумал, что фильм, действительно был интересен по большей части тем, что Хит Леджер после съёмок застрелился до выхода фильма на экран. Тем самым подстегнул в кинотеатры даже тех, кого сага о человеке-мыше не интересует вовсе.

— Он меня любит, — тихо проговорила Надя, глядя в пол.

— Кто?

— Павел.

Я молчал. Разбираться в том, кто кого любит и кому это надо — не хотелось.

— Ну, пойду, — сказал я и попытался встать с дивана.

Надежда, словно меня не слышала. Она заговорила тихо, словно читала сказку на ночь. Я, конечно, остался на диване и узнал, что познакомились они с Павлом, на квартире для фей. Куда писатель зашёл за новыми впечатлениями. Он вёл себя скованно и чувствовал неуютно. Оттого хотел казаться развязным. Заплатив и за классику, и за дополнительные услуги, произнёс, как ему показалось крутую фразу: «Детка, наконец, я солью баллоны» и принялся за дело. Баллоны он так и не слил. Как Надя не старалась, колдуя над эрекцией — в итоге полчаса обоюдных мучений. Оставшиеся полчаса он шёпотом читал ей стихи, а Надя, положив голову ему на грудь, плакала от умиления. Девушке не нравился его запах, и телом он был слишком худощав, но ей никто и никогда не читал стихов — вот незадача. А когда гений пера уходил, он назначил девушке свидание. Свидание состоялось в ресторане, при свечах, с бараньей ногой и красным вином. Он назвал её музой и признался, что никогда и никого так не любил.

На съёмной квартире у Павла был только раздолбаный диван и пара кружек. Из которых вечером пили шампанское, а утром кофе. Зато секс состоялся. Не то чтобы грандиозный, но с достаточной эрекцией, и диван был сломан окончательно. Он уснул позже её, а не захрапел, отвернувшись сразу после коитуса. Утром, Надежда была одарена букетом полевых ромашек. Где он их нарыл — осталось загадкой.

И вот, два года они встречаются, и трахаются всё на том же разбитом диване, у которого теперь только одна целая ножка, а вместо трёх остальных толстые тома: «Преступление и наказание», «Война и мир» и «Анна Каренина».

— Я прошу тебя, отдай мне карту, — закончила она.

— У меня её нет.

Выйдя от Нади, я взял банку пива и поплёлся домой спать. На лифте не поехал. Захотелось взбежать вверх по ступеням и выдохнуться. Так чтобы сердце колотилось и воздуха не хватало.

Странно, ей нужен муж — думал я, — просто муж. Неважно, любимый или нет. Всё равно. Она считала себя одинокой и тяготилась этим.

Но, странно. Как только ты становишься не одиноким и оставляешь свободу, ты тяготишься оковами. Как в старом анекдоте, когда человек приходит к раввину и спрашивает, жениться мне или нет. Тот же отвечает, — делай что хочешь, всё равно пожалеешь.

Наверняка, Надя врёт. Её интересы не в плоскости замужества и богатства. А если нет, то в чём?

А Хит Леджер… Ну и хер с ним, с Хитом. Он уже свободен.

Квартира, как не странно, не имела следов погрома. Парочка мирно спала на диване. Если им так нужна была карточка, отчего такое доверие моей персоне? Почему не облазили, не обшарили, не разгромили? Я ощущал, что в последнее время живу только вопросами. Загремел телефон. Двое на диване так и не пошевелились.

Я поднял трубку. Меня не волновала ни Ираида, ни мои дети. А может быть, и волновали, прежде всего. Оттого я поднял трубку, не взглянув на определитель номера. Голос плачущей Надежды коснулся моей барабанной перепонки, а молоточек с наковальней, стал уныло стучать, передавая вибрацию на улитку внутреннего уха. Волоски, приводящиеся в движение жидкостью, затрепетали, и я стал вникать в слова.

— Что во мне не так? — всхлипывая, спрашивала она.

Я не понимал, о чём она спрашивает, потому молчал. А она продолжала. Она говорила о том, что хотела бы иметь семью. Крепкую и нормальную. Чтобы было всё спокойно и хорошо. Что такое хорошо, она вряд ли понимала. Я хотел ей ответить, что «хорошо» было у меня. Тихо, спокойно и серо. Но вставить слово я не мог. Несмотря на слёзы, она говорила быстро и бродила вокруг да около, в своих витиеватых рассуждениях о желании. Я ушёл с радиотрубкой в спальню детей. Прилёг на кровать сына, задрав ноги на комод. Когда она, наконец, замолчала, в своих излияниях, мне удалось задать вопрос о том, чего же она хочет конкретно.