Тимур Темников – Манифик (страница 17)

Расхаживая по залам, она долго вглядывалась в присутствующих. Вспомнила о формуле коэффициента преступной активности, из нее получалось, что в среднем (в какой-то год больше, в какой-то – немногим меньше) на сто человек приходится один преступник. В каждом зале экспозиции, навскидку, было человек по сто пятьдесят – двести. То есть среди всех присутствующих в каждом зале вполне мог оказаться вор, взяточник, грабитель и даже маньяк. Интересно, как он себя чувствует здесь? Зачем он пришел? Может быть, он вообще искусствовед-профессионал, а маньячество у него отдушина для того, чтобы не сгореть на работе?

Следователь остановилась возле того самого квадрата Малевича. Почему? Да потому, что попросту ничего больше не угадала бы, если бы не подошла к небольшой рамке, которая обычно прикреплена на стене, ниже каждого полотна, и не прочитала бы там написанную мелким шрифтом фамилию автора, год и название. Электронный гид из ее наушника резал слух астматичным тенором старого профессора, повествуя о значимости авангардного искусства в зарождающейся новой эпохе, о том, что русские авангардисты подарили авангард миру и руководствовались они не только чувством прекрасного, но и… Далее профессор сделал паузу, видимо понимая, что текст, который он начитывает, уводит в сторону от искусства в мир звонкого барыша, потому тут же ловко выкрутился и завел речь об интуиции как о светлом даре людей новой эпохи, уставших от классики пространства извне и черпавших бесконечность и непредсказуемость пространства внутри себя.

Дрозд услышала позади первый, солирующий, низкий женский голос и вторящий ей робким поддакиванием бэквокала – второй. Она нажала на кнопку отключения наушника, которую держала в руке, и прислушалась к диалогу.

– Знаешь, я думаю, это такая муть, – говорил первый голос, – вот эти все пафосные «боже мой» и «какая глубина». Вот этот вот товарищЪ, с большой буквой «ять» на конце, к примеру, – продолжал голос, видимо имея в виду автора «Черного квадрата», – он дважды подавал прошение о приеме в Московское училище живописи, дважды принят не был. Почему? Да потому, что нечего там было принимать. Искусствоведы пишут, что работы не сохранились. Видимо, были сожжены на костре самим автором. Как Сандра Буллок скупила и спалила все порно, в котором снималась, так и этот развел кострище у себя на огороде, только ему, наверное, и скупать-то ничего не пришлось, достал из сарая.

– Да-да, я читала, – вторила ей собеседница – от него и жена первая ушла с детишками, потому что тот у нее на шее сидел, кутил с собутыльниками и картинки рисовал для торговых лавок.

– Ну конечно, – вступила вновь первая. – Ну вспомни, что они там вытворяли, эти все футуристы-авангардисты. Кто они были? Бездельничающая молодежь, которая эпатировала публику своими причудами, выходками и мазней. А хотели, как все, поменьше работать и побольше бабла. Некоторым, видишь, повезло: плеснули краской спьяна, и поперло, – со вдохом то ли сожаления, то ли зависти продолжал голос. – Деньги, слава, бабы.

Ее спутница на этот раз присоединилась к диалогу легким поперхиванием.

– Да, моя дорогая, а ты что думала? – продолжала первая. – У него этих квадратов по миру то ли двадцать четыре, то ли двадцать семь. И ах, боже мой! Миллионы за что? За маркетинг. И все, кроме этого конкретного квадрата, у них там, за бугром, в частных коллекциях. У меня одна знакомая на Лонг-Айленде дом строила, так у нее архитектором был какой-то тридесятый внучатый племянник седьмой воды на киселе Малевича, у него одного таких квадратов пять штук в банковской ячейке свернуты рулоном и упакованы в тубус. Так что все это великое искусство далеко не ради искусства, моя дорогая.

Уходя от экспоната, следователь мельком бросила взгляд на тех, кто переговаривался у нее за спиной. Обе дамы надсредних лет были похожи на одну и ту же тетку, которая время от времени попадалась в телеящике, где манерно рассказывала о правилах этикета. Дрозд подумала, что нужно будет почитать биографию автора и сравнить с услышанным по существу.

Значит, искусство не ради искусства, подумала она. Как всегда, точка преткновения – мотивация. Она мысленно возвратилась к своему самому плохо отрабатываемому делу. А что, если мы подспудно думаем о маньяке как о человеке с извращенной сексуальной целью, а у него совсем другие мотивы? Мы, конечно, решили: раз убита проститутка, значит, дело замешено на сексе, потом выяснили, что у нее ВИЧ, тогда предположили, что мотивом может быть месть, а что, если убийца все-таки человек одержимый сверхценной идеей, но ценность видит в чем-то третьем? Что, если его цели настолько витиеватые или настолько нелепые, что нам и в голову не приходит их предположить?

Виталина еще некоторое время побродила по залам. Она внутренне склонилась к идее, которую поначалу отринула, и с облегчением вздохнула, когда ее начальник тоже перестал о ней навязчиво напоминать. Следователь попыталась представить себя психопатом и отыскать в себе мотивы, по которым, не будь она здравомыслящим членом общества, почувствовала бы тягу к убийству. Разглядывала работы абстракционистов и подумала об эпатаже, в таком случае убийство должно было быть вычурным, подчеркнутым, гротескным, вызывающим страх, или омерзение, или романтизм смерти. Кошкин дом, конечно, тоже антураж, но вызывает только брезгливость. Пренебрежение к собственной смерти тоже своего рода мотив, но такие психопаты скорее будут прыгать со скалы в причудливом костюме или спускаться на дно океана без акваланга. Пренебрежение к чужой жизни? Этого очень мало для убийства, тогда нужен конфликт. Признаков конфликта в квартире убитой не было.

Зацепиться не за что. Если в обозримой ретроспективе похожего преступления нет, значит, нет общих черт, по которым можно хотя бы предположить мотивы. Тогда что остается, забыть и ждать второго случая? Но Дрозд ведь предположила, что убийца не помешан на сексе. Выходит, что следующее убийство вообще никак не будет напоминать первое.

– И-и-и? – протянула она вслух и поняла, что народ вокруг нее расступился. Некоторые смотрели с опаской, некоторые с любопытством.

Следователь привычным жестом поправила очки на переносице и, упершись указательным пальцем в ямочку ниже лба, вспомнила, что она в контактных линзах. Виталина подумала, что должна испытывать неловкость, однако ничего такого не почувствовала. Решив, что ее соприкосновение с искусством на сегодня подошло к концу, она ровным шагом направилась к выходу.

В машине Дрозд подумала, что с матерью так и не встретилась. Та после их договоренности отзвонилась к вечеру и сказала, что со встречей можно повременить, она немного поругалась с Виталиком, потому снова согласится стать его женой не раньше чем через пару месяцев.

Виталина подумала, что людей после пятидесяти стоит частично ограничивать в дееспособности, потом вспомнила, что ей до назначенного возраста осталось всего двадцать, и мысленно уточнила, что такие люди обязательно должны быть очень похожи на ее мать. Она понимала, что проблема с материнским замужеством просто отложена на непродолжительный срок и ее все равно придется решать. Но хотя бы было время подумать как.

Она помнила, что маман непостоянна в своих предпочтениях и ее всегда окружали мужчины, разные и по внутреннему содержанию, и по внешнему лоску. Но каждый из них задерживался ровно настолько долго, пока обожал мать и превращал все ее недостатки в достоинства. После первого, даже аккуратно высказанного недовольства мужчины, как правило, надолго не задерживались. Но! Дрозд не могла вспомнить ни единого раза, чтобы речь зашла о замужестве. Теперь она точно уверилась, что у матери долгая душевная связь с ее, Виталины, бывшим супругом. Вероятно, еще со времен его аспирантуры. Да, возможно, не такая проникновенная во всех смыслах, которая представилась ей в первый раз, когда она узнала, что ее бывший муж съехался с ее матерью. Наверняка тогда все было довольно платонически. И мать свела их и познакомила поначалу как научного руководителя и его магистрантку. Но Дрозд, хотя и была всего лишь бакалавром психологии, теперь осознавала, что матушка хотела реализовать свое либидо в отношении Виталика через нее, свою дочь. А Виталик – свое к ее матери, но через дочернее тело.

При всем при этом Виталина, как ни странно, не чувствовала обиды, она испытывала облегчение, что избавилась и от одной, и от другого. Пока… пока разговор не зашел о том, что теперь хотят стереть из памяти ее детство. Забрать квартиру. И забыть, что она все-таки дочь. И все-таки бывшая жена.

– За что бы я их убила, будь я маньяком? – почти вслух подумала следователь.

Виталика она не ревновала. Пыталась заставить себя почувствовать ревность, но ничего даже отдаленно похожего не испытала. Для нее он был жалок, многоречив и ни на что не способен. Старший преподаватель на кафедре, который неприкрыто бросал студенткам свои откровения, как языком, так и взглядом, – и все. Мужское начало у него было привито и искусственно. Он носил его в голове и при малейшей опасности сбрасывал, как ящерица хвост. Потом оно у него отрастало заново, но так же заново и оставалось в зубах хищной жизни, когда та хотела есть.