Тимур Темников – Манифик (страница 16)

Он шел к своему офису, чеканя каждый шаг, чувствуя, как они ритмом отдаются в его голове, словно мелодия марша. Громкого. Бравого. Величественного. В сознании возникали слова: «Шаг. Второй. Движенье. Мощь. Прочь с дороги, кто не смог. Каждым шагом воли к свету я вращаю всю планету».

Он повторял эту нехитрую фразу из пионерских речевок его детства, ускоряя и ускоряя свое движение. В голове были слова, а в сознании – что-то похожее на занозу, от которой, возможно, хотелось избавиться, ощущение было похоже на боль в груди, локальную, отграниченную, но она, эта боль, была такой нежной и освежающей каждый вдох, что невозможно было представить себе существование без нее.

Он стал догадываться, что происходило. С таким он столкнулся когда-то давно. В юности. В самой ранней. Ему было девятнадцать лет. Всего девятнадцать лет. Он был пацаном, который постигал эту жизнь, закопавшись в книжки. И тут появилась она. Медсестра из травмопункта. Исай получил перелом. Он упал на ровном месте и услышал, как щелкнул его указательный палец. Тот вывернулся в тыльную сторону ладони, и когда Исай поднял голову от земли, палец торчал прямиком ему в глаз.

У нее были завитые локоны и красивая улыбка, еще короткий халат, который едва доходил до середины бедра. А самое главное – запах, которым невозможно надышаться. Аромат, за которым хочется идти, даже если он зовет в пропасть. Если бы эта девушка тогда приказала убить мать, Исай бы убил. Он стоял перед ней не шевелясь, прятал ладонью другой руки свой изувеченный палец и молчал, расслабив нижнюю челюсть, словно был парализован навсегда.

Сейчас он выбросил из головы воспоминания, которые змеей проползли в его мозг, пытаясь сбить с такта и ритма шагов. Он вошел в офисное помещение и, не здороваясь ни с кем, направился в спортивный зал. Подошел к турнику. Взялся широким хватом. Раз – турник на мгновение у груди, выход на прямые руки, возвращение через перекладину. Снова: раз – перекладина, прямые руки, кувырок. «Раз!..» – командовал он себе мысленно. Он не считал количество повторений. С каждым выходом на руки он ждал, когда его голова наполнится разумом, отпустив все ненужные воспоминания. Он чувствовал, как работает его тело, как бьется сердце, повторяя ритм жизни, как кровь разносится в каждое мышечное волокно, он видел внутренним взором каждый эритроцит, несущий кислород в каждую клетку его организма. Он видел, как тот отдает его и несется снова к легким, чтобы забрать живительный О₂ и снова принести в то место, которое его требует.

Исай повторял и повторял свои движения, пока рубашка на его теле не превратилась в мокрую тряпку. Наконец он спрыгнул со снаряда и, снимая с себя одежду, отправился в свой кабинет. Зайдя в персональную уборную, поморщился, глядя на душевую кабину. Просто умылся, несколько раз намылив под мышками, склонился над раковиной и поочередно поднес их под холодную воду, стал чувствовать, что напряжение, которое сжимало его внутри, отпускает.

В отдельном шкафу на такой случай у него было несколько новых рубашек. Он выбрал цвета шампань.

В кабинет вошла его помощница. Они давно приняли уговор, что Елена никогда не спрашивает его о самочувствии. Они поздоровались, Исай сел в кресло, на этот раз откинувшись на спинку и забросив ноги на стол. После того как начальник занял свое место, Елена тоже села у переговорного стола, расположенного перпендикулярно к столу Исая.

Он спросил, как справляется с подготовкой к новому шоу Аврора.

– Как всегда, прекрасно, – официально улыбнулась Елена. – Словно суперробот, который может невероятно точно изображать эмоции, – добавила она.

Исай кивнул. Аврора действительно подходила на роль как никто. Тысячи людей проникались ее голосом и ее отточенной в репетициях чувственностью. Исай понимал, что ни ему, ни Елене не по плечу такое. Остальных он в расчет не брал. Остальные могли работать только командой.

– Пойдем, посмотрим, – сказал он, взглянув на часы, которые носил на правой руке.

Аврора стояла у зеркала, она отрабатывала движения тела. Голос человека, который руководил процессом, звучал громко и настойчиво.

– Здесь, на слове «хрупкость», едва-едва на мгновение прикрой глаза. Не закрой, а прикрой. Ты не моргаешь, а посылаешь взглядом чувство защищенности и уверенности, которое должно наполнить твоих зрителей. Твое лицо будут показывать на мегаэкране. Вот! Так. Правильно! И тут же легкая улыбка. Легкая, я сказал, как будто ты с закрытыми глазами коснулась губами корки апельсина с обратной стороны. Ты не видишь его, твой нос выключен, ты не чувствуешь запах, ты просто чувствуешь шершавость поверхности, тебя это и пугает, и вызывает любопытство, тебе хочется понять, с чем ты столкнулась, но контакт короткий и уже состоялся, мне нужно такое движение твоих губ. Все! Больше нет соприкосновения. Запомни, что ты сделала, и повтори. Подойди к зеркалу и повтори, сотню раз сделай это. Не забудь подключить взгляд! Сначала взгляд, а потом легкое дуновение улыбки. Вот так! Хорошо! Продолжай.

Аврора стала у зеркала, а тренер подошел к Исаю с Еленой.

– Я никогда не видел, чтобы человек так тонко мог следовать замыслу. Она словно пластилиновое золото. Ее способность к мимесису удивительна.

Исай слегка кивнул, глядя в глаза человеку, потом спросил, сколько времени продлится оттачивание всего шоу. Человек ответил, что индивидуальная работа займет не более четырех-пяти дней, дальше можно приступать к репетиции на сцене. Исай снова удовлетворенно кивнул, и когда они вдвоем с помощницей направились к выходу из студийной комнаты, он спросил Елену о том, что такое «мимесис». Елена не задумываясь, словно для нее это было словом повседневности, ответила, что это термин древнегреческого театрального искусства, который обозначает «тотальное подражание».

«Тотальное подражание», – повторил про себя Исай.

Глава 8

Прошло уже три недели после убийства, отметила Виталина, взглянув на папку с делом. Она была тонкой по сравнению с другими, которые лежали у нее на столе. Шнуровалась легко. Это было единственное ее функциональное преимущество перед остальными, у которых узел-бантик можно было завязать только на самых концах тесемок, оттого такой трюк удавался не сразу. Убийство зависло. «Спортсмена» по камерам отследить не удалось: всевидящее око оказалось далеко не таким, как его воспринимали даже в следственном комитете. А взваливать вину на маньяка отказался сам подполковник, решив, что для отдела это будет большой нагрузкой, потому что «сверху» будут требовать таких результатов, которых отделу не потянуть. Он, конечно, использовал доводы о том, что нет повторяемости похожих убийств за последние годы, а похожесть он искал в возрастной группе убитой, характере нанесенных повреждений на трупе и территориальной близости. В общем, вдруг стали поговаривать, что он засобирался на пенсию и ему недосуг заниматься маньяком.

Подозрительный же мужчина, на которого указала влюбленная парочка, был всего лишь любовником матери «Джульетты», которого девица терпеть не могла и, желая показать матери ее неправоту, познакомилась с молодым работником коммунальной службы, завладела пылким юношеским сердцем и использовала в корыстных целях. Горе юноши наверняка было огромным и безутешным, но зато приобретенный опыт – не меньшим. Когда все выяснилось, влюбленные по понятным причинам расстались, а «Джульетте»-переростку была отвешена оплеуха от матери прямо в кабинете следователя. Так как потерпевшая не стала подавать заявления, семейные разборки предоставили семье. Дрозд слышала, как, выходя из кабинета, мать прикрикнула, что ни в какое училище после школы она дочь не отправит, а пусть та сваливает прямо на панель и зарабатывает на отдельную квартиру, раз так сильно захотелось взрослой, самостоятельной жизни.

«Престарелую» мертвую проститутку было по-человечески жалко, но Дрозд понимала, что включать человечность в расследование значит обрекать себя на бесполезность. Любая человечность в таких делах означала утрату объективности, потому Фемида всегда с завязанными глазами. Ей бы еще алчность обмотать эластичным бинтом, и тогда справедливость бы восторжествовала, но месторасположение такого переживания в организме богини правосудия пока никто не выявил, потому приходилось жить в неидеальных условиях.

Виталина посмотрела на собрание дел на своем столе и мысленно попрощалась с ними до завтра. Сегодня вечером она решила разбавить все больше кроваво-красную краску будней походом на выставку русских авангардистов. В том, чтобы вот так вот, в одночасье, сменить век высоких технологий на футуризм живописи двадцатых годов прошлого столетия, была своя идея. Иногда, когда Дрозд уходила в работу с головой, чтобы убежать от реальной жизни, она ловила себя на том, что внутри ее восприятия начинали перепутываться между собой трупы, улики, свидетели и орудия преступлений из разных дел. В такие моменты она понимала, что ситуация швах, снимала очки, надевала линзы и тоже уходила от жизни, но в социально приемлемое русло. На этот раз ее целью была выставка.

Не то чтобы она ни разу не прохаживалась по музеям мимо Малевича или Кандинского, Гончаровой или Лисицкого, просто после полудня на работе открыла сайт-кассу в интернете и ткнула в первое, что попалось, почти с закрытыми глазами. Она не любила отступать от выбора, поэтому билет купила незамедлительно, несмотря на субъективную унылость мероприятия. В конце концов, значение имели не авангардисты, а то самое социально приемлемое русло.