Тимур Темников – Манифик (страница 18)

Маман? Для Виталины она была смешной. Теперь. Потому что жалеть ее было не за что. Раньше, в зависимости от собственного возраста, у Дрозд к ней было разное отношение. Поначалу в чувстве дочерней любви была абсолютная вера в правильность материнских поступков. Это часто проявлялось в подражательстве. Ее мать всегда была нарочито женственна, но не как заботливая хранительница чьего-то эго, а как покровительница желаний каждого. Виталина часто представляла себе мать властной королевой, которая повелевает и которой все поклоняются.

Она знала, как однажды воспитатель элитного детского сада, который посещала маленькая Виталина, высказала ее матери недовольство или, скорее, недопонимание из-за отношения девочки к детям в группе. Педагог определила ее поведение словом «надменность». Вероятно, мать объяснила ей, как нужно правильно воспитывать девочек. К тому времени она еще не была даже кандидатом психологических наук, но умело ставила на место всех конкурентов. Воспитатель получила бесплатную сессию в роли жертвы. С Виталиной мать объяснилась кратко и в конце монолога просто попросила быть со сверстниками «помягче».

– Ведь ты еще не королева, а пока только принцесса, – сказала она.

Дальше Виталина взрослела и начала замечать, что мать стала все чаще на нее раздражаться. Ее недовольство проявлялось во всем. Она кривилась при виде дочери. Могла отругать ее за тупость и лень, когда она в свои тринадцать зависала в ICQ. Однажды швырнула в нее телефоном за то, что Виталина упрямо не хотела понимать наставления матери. Дрозд уже не помнила, чего они касались, но отчетливо помнила, как Simens A35, телефон, который уже не существует в природе и мало кто сразу воспроизведет с ходу в памяти, как он выглядел, прилетел ей в лоб. Было больно, осталась шишка и страх. Что поделать? Когда твой родитель копается в психологии, он может позволить себе в здравом уме сделать то, что другой не сделает спьяну. Издержки профессии. От телефона отлетела крышка и батарея, но он заработал в прежнем режиме, когда Виталина покорно собрала его части и вернула матери. Из обожаемой принцессы девочка постепенно превращалась в услужливую челядь.

Еще, конечно, мужчины. У матери было несколько продолжительных романов. Самый длинный – два года. Ни один поклонник матери не смотрел Виталине в глаза. Разве что мельком, словно на предмет мебели. Для них всех была только одна королева. Мать умела достать из глубины каждого своего поклонника то, за что с легкостью держала настолько долго, насколько хотелось ей.

Правда, с возрастом ее романы мельчали. Волны превращались в рябь. Поклонники становились все более болтливыми, нарочито угодливыми, в них терялся внутренний смысл, но они все так же не смотрели на Виталину, а в конце концов они превратились в Виталика.

После того как прошло постоянное ощущение страха по отношению к матери, оно превратилось в ненависть. Но не то чтобы к ней как к человеку… Виталина любила мать. Скорее ненависть была к ее образу жизни. К ее взгляду на вещи, независимо от того, насколько вещи были одушевленными. Виталина говорила себе, что сама она обязательно будет другой. Надеялась, что так и стало.

Так за что бы она убила мать, если бы была не такой, как все, выходила за рамки правил? Дрозд ведь сейчас злилась на сладкую парочку, состоящую из ее маман и Виталика! И где-то в глубине разума мелькали слова: «убила», «бы»!

«Они лишат меня квартиры, – быстро соображала следователь, – но для меня это не повод, ну, чтобы совсем убивать, в конце концов, есть суд, – перебирала она мысли, – что тогда? Хорошо, детства… – И тут же выдвигала контртезис сама себе: – Не такое уж оно было и распрекрасное. Они меня обманули? Да все обманывают по сто тысяч раз в день. Предали – тоже слишком пафосно. Не соответствуют моим ожиданиям – херня для унылых баб из соцсетей. Ну же! Дрозд, за что, признайся себе?» – подгоняла себя следователь и мысленно опускала руки.

Что нужно сделать, чтобы думать как психопат и поступать как маньяк?

Быть психопатом и маньяком! Здесь мало просто логики и анализа. Здесь важно понимание, впитанное с кровью! От рождения! Потому что так получилось!

У Дрозд получалось плохо, но она хотя бы это осознавала.

Она припарковала машину возле Сокольников и долго бродила по парку в поисках психопата внутри.

Дома она не дошла до душа. Усталость вечера навалилась и перепутала все в голове. Дрозд просто разделась и легла. Голая. Не укрываясь. Окутанная только духотой комнаты и запахом своего тела, которого не коснулась вечером вода.

Она отыскала в «избранных» телефонной книги Семена.

– Привет, – сказала она, когда тот поднял трубку, – не спишь?

– Здравия желаю, Виталина Аркадьевна, – ответил сонный, хриплый голос, – конечно, не сплю и весь в работе, ведь всего лишь полчаса до полуночи.

– Это сарказм? – спросила она.

– Нет, тотальное подчинение и льстивая ложь.

– Хорошо. – Она закрыла глаза. – Я вот что думаю. У нас зависла голая проститутка, убитая ударом в шею в квартире, пропахшей кошкой.

– Да, я помню, мы работаем, товарищ капитан, – продолжал все тот же сонный голос.

Дрозд сказала, что решила вернуться к версии серийного маньяка и помнит, что похожих нераскрытых убийств в очерченном прошлом не нашли. Она попросила сделать ей завтра сводку о побегах из психиатрических клиник и специнтернатов за последний год.

– Не так ведь много работы, правда? – уточнила она, доставая контактные линзы и на ощупь опуская их в стакан с водой на прикроватной тумбочке.

В телефонной трубке раздался стон.

– Слышишь, лейтенант, давай-ка без эмоций. К обеду список должен быть у меня на столе. Кто когда сбежал, с чем лежал и кого не нашли. Красиво, со схемами, можно от руки.

– Да не в этом дело, – снова со стоном, но уже вполне живым и пробужденным голосом повторил ее помощник.

Он рассказал, что у криминалистов какой-то косяк вышел и они только сейчас дополнительные сведения прислали по уликам. Почему так задержали – он понятия не имеет, а почему забыл доложить – тоже не знает и приносит очень глубокие извинения.

– Не тяни, – прогудела Дрозд и сама напряглась от собственного голоса.

– Короче, там на столе были купюры. На них, конечно, полно всякого говна, но самые жиробасные отпечатки пальцев были от убитой и еще одни. Чьи – непонятно. По базам пробивали, не пробиваются. Но отпечатки есть.

– Что же ты сразу не сказал, Семен?!

Дрозд резко открыла глаза и посмотрела в глянцевый натяжной белый потолок. Свет от ночника позволял ей увидеть контуры своего отражения. Она дотянулась рукой до простыни и натянула ее на себя, слегка скривившись то ли от того, что увидела, то ли от напряжения в руке.

– Я просто уже спал.

– Спи. Про завтрашний отчет не забудь и подключи своего напарника.

Глава 9

Исай встретился с Кирой раз восемь за последние три недели. Он изучал ее. Поначалу считал, что на это уйдет не много времени. Вообще думал, что будет достаточно и одной встречи. Он и организовал ее короткой только потому, что был в этом уверен. А потом, отдышавшись, присел на свое мягкое, широкое кресло в просторном кабинете и подумал, что он сбежал оттуда, несмотря на то что она ушла раньше.

Он тогда посмотрел на книги в своем офисе. Не на те, что расставлены на полках перед входом к нему, а на те, что стояли прямо в его просторном кабинете перед столом для совещаний. Его взгляд упал на потрепанный корешок. Он встал, подошел к полке, взял в руки старый том. Посмотрел на обложку. Это была книга Ф. С. Завельского. На маловыразительном фоне большими белыми буквами бросалось в глаза слово «время», ниже буквами поменьше, словно пирамидой, выстроились слова «и», дальше «его», еще ниже «измерение». Он пролистнул форзац, на титульном листе название повторилось, но добавились слова «от биллионных долей секунды до миллиардов лет». Внизу значилось издательство «Наука» и год – тысяча девятьсот восемьдесят седьмой. Исай не помнил, о чем она. Читал ее когда-то. Очень много лет назад. Может быть, в юности. Но точно читал. Во всем пространстве помещения, которое он снимал под свою компанию, не было ни одной не прочитанной им книги.

Исай закрыл глаза, вдохнул полной грудью и открыл издание на случайном месте. Так получилось, что большой палец правой руки соскользнул и томик открылся на странице номер двести двадцать шесть. Почти в конце. Он открыл глаза, провел взглядом по странице сверху вниз, быстро, не останавливаясь ни на одной строке, потом поднялся взором вверх, и, словно шестиграммовый тефлоновый шар, который попадает в лунку колеса рулетки, его внимание упало на последние строки второго абзаца снизу: «Таким образом, этот мир замкнут, хотя у него нет границ, и любой сигнал, испущенный внутри него, не может выйти за его пределы».

Он захлопнул книгу, задумавшись, поставил ее обратно. Та соскользнула с шуршанием и громыхнула задней крышкой по свободному пространству полки. Он не видел этого, только слышал. Исай понимал, о чем были слова, и в то же время не хотел этого понимать. Иначе его стремление сделать мир счастливым стало бы иллюзорным и убийственно обманчивым, а голос внутри обратился бы из надмирного, в голос инфернальный.

Теперь он ждал ее. Пришел за полчаса до назначенной встречи. Был первый день выходных. Она захотела сходить на выставку авангардистов, которая заканчивалась уже на следующей неделе. Он вспомнил Бродского: «Была суббота, и закупорена туго была бутылка крепкого вина. А воскресенье началось с дождя…»