Тимур Темников – Герой (страница 9)

— Мы просто пришли, — ответила я, боясь, что он вдруг развернётся и уйдёт, как мимолётность, как сон, который я никогда больше не увижу.

— А мы ведь так и не познакомились, — обрадовал он меня.

Я с радостью оставила ему свой телефон, номер квартиры. И вечером, когда легла спать, обняв подушку твердила его имя: «Кирилл, Кирилл…», — повторяла я шёпотом.

Но он куда-то пропал. Его звонка не было неделю, две, месяц. Я не могла забыть его, я сходила с ума. Выла каждую ночь, приходила в институт с отёкшими глазами. Похудела, килограмм на пять.

Мать вздохнула улыбаясь, а потом продолжила:

— Счастливые это были дни. Наконец, однажды, уже не надеясь, я подняла телефонную трубку, и услышала его голос. В этот вечер я неслась на встречу ему, под апрельским проливным дождем, словно метеор, влекомый неведомым притяжением. Он стоял у красной, как уходящий закат, машины, держа над головой зонт, и открыв дверь. Казалось, он открыл дверь своего сердца. В этот же день мы поцеловались. Это было так волнительно, так страстно. Мы пошли в ресторан. Твой отец был галантен. Это был гусар, денди, Дон Жуан, Аполлон. К десяти он отвёз меня домой. И после этого, каждый вечер встречал из института. Только всегда ожидал не у центрального входа, а немного поодаль. Я тогда не понимала, для чего это, а он объяснял, что уже не так молод, и обо мне в институте, могут скверно подумать.

— А разве он был намного старше тебя? — спросил Давид захваченный эмоциональным рассказом матери.

— Ну, тогда, в нашей среде, разница в двенадцать лет, была значительной.

— Ха, — удивился молодой человек, — значит ему было тридцать, и он уже говорил, что не так молод.

— Тогда люди быстрее взрослели, — задумчиво проговорила мать.

— Ладно, — и что же было дальше?

— Дальше, выставки, музей. Он мог рассказывать о каждом полотне часами. Об авторе, о том, как создавалась картина, о том, как она жила уже своей самостоятельной жизнью. Это был человек необычайного ума и нежности.

— Конечно же, ты была сражена на повал, — Давид сел на кровати, по-турецки скрестив ноги.

— Ещё бы, — продолжала мать. — Однажды, он пригласил меня домой.

— К себе домой? И сколько вы провстречались к этому времени?

— Много, год. У него была шикарная квартира. Три комнаты, мебель, какой в магазине купить было не возможно. Огромный телевизор. Цветной, с пультом управления.

— И откуда у него было такое богатство?

— О, это отдельный разговор. Он тогда работал в главке одного из ведущих заводов. Был не последним человеком. Загранкомандировки, высокая зарплата, огромные премии.

— Неплохая карьера, для человека его возраста, — мотнул головой Давид.

— Да, неплохая. Как выяснилось потом, в ней принимал активное участие его тесть.

— Кто!? — удивился молодой человек.

— Тесть, — спокойно ответила Наталья Валерьевна, — ну, знаешь, отец жены.

— Он, что был женат, — возмутился Давид.

— Для меня, сынок, это тоже было неожиданностью.

Он помолчал секунду:

— Теперь, я понимаю тебя, мать, прости, — он снова повернулся к ней, и обнял за шею.

— Думаю, не совсем понимаешь, сынок, не сосем.

— А когда ты это узнала?

— Когда носила тебя, — она погладила себя по животу.

— Но неужели ты не видела раньше, ты ведь бывала у него дома.

— Ну не с женой же знакомиться приходила.

— Нет, но фотографии, я не знаю, какие ни будь вещи, там… — растерянно говорил Давид.

— Вещи, — задумчиво проговорила Наталья Валерьевна, — да, я, как-то раз увидела фотографию девушки с ребёнком. Красивая девушка, чем-то похожая на него. Ребёнок — девочка, маленькая, белокурая.

— И что?

— Он сказал мне, что это его сестра с племянницей.

— Ну, ты мать, — возмущался Давид, — сама наивность. Ты ему, прямо так и верила?

— Сынок, — мать села на кровати напротив Давида, — неужели ты не понимаешь, я его любила.

— Ну, хорошо, а как же все-таки ты узнала о существовании у него семьи, ты так и не ответила? — молодой человек был ошарашен услышанным рассказом.

Мать пожала плечами.

— Как узнала, — переспросила она, — когда я была беременна…

— Ну, я это понял, — перебил её сын, — в смысле, что тогда произошло?

Мать долго подбирала слова.

— Понимаешь, сынок, — начала она, — в жизни часто бывает, что находясь рядом с человеком, считаешь его, каким-то идеалом. Накладываешь на него свои ожидания, свои чувства. Считаешь, что он испытывает к тебе то же самое, что и ты к нему. Но вот потом… Я забеременела. Я считала, что всё движется к свадьбе. Что мы вместе и неразлучны до конца своих дней. И когда я об этом ему сказала, то ожидала увидеть счастье в его глазах. Он на самом деле обнял меня, поцеловал. Посмотрел на меня, так жалко-жалко. И сказал: «Родная, милая моя девочка, прости, что я тебя так долго обманывал, мне меньше всего хотелось причинить тебе боль, но… в общем, у меня есть семья. Есть жена, дочка, и скоро будет второй ребёнок, надеюсь сын, наследник».

Давид почти плакал.

— А ты? — спросил он, — давясь комком в горле.

— А что я. Я стояла, словно в меня только что стреляли и сбили шляпу. Он сказал, что любит меня и дорожит мной, лишь поэтому не хотел говорить правду. Сказал, что аборт делать не надо, он будет всеми силами помогать. Поставил лишь одно условие — ребенка, то есть, тебя я должна записать на своё имя, и никто не должен знать, кто твой отец.

— И ты согласилась! — вскрикнул Давид.

— Ну, — заметила мать, — во всём есть свои плюсы, — если бы я не согласилась, не было бы на свете тебя, мой малыш.

Давида передёрнуло от таких слов, а мать спокойно продолжала:

— И ты помнишь, он помогал, он проводил все свободное время с нами.

— Свободное от собственной семьи?

— Нет, не только, ещё от работы. Он, действительно, много работал, она горько ухмыльнулась. — Ты не помнишь, но когда умерла моя мама, твоя бабушка, в чьей квартире мы сейчас живём, тебе было два года. А ты знаешь, что такое потерять мать в двадцать один год, и остаться одной, с ребёнком на руках, студенткой, без работы, практически без денег? Если бы не твой отец, я не знаю, что бы тогда делала.

— Зачем же ты ему изменила, если он такой хороший, или тебя коробило, что у него другая.

Мать посмотрела на сына, злоба вспыхнула в её глазах, вспыхнула, и тут же погасла. Давид её так и не заметил…

— Ты снова делаешь мне больно, — укоризненно произнесла она. — Зачем? Хорошо, раз уж мы начали говорить об этом. Я скажу тебе правду. Мне противно об этом говорить. Да, мой большой мальчик, если тебе не стыдно говорить об этом с матерью… Однажды, я уехала к нему домой, оставив тебя с соседкой Таней, помнишь такую.

— Помню, — вяло проговорил Давид, чувствуя, что затронул ненужную тему.

— Так, вот. Я была дома у твоего отца, когда жена с детьми отдыхала где-то на море. А у его тестя, того самого, который творил карьеру Кириллу, были ключи от этой же квартиры. Он пришёл в тот момент, который называют самым ответственным, и ты можешь представить, что там было. Такого унижения я не испытывала никогда в своей жизни.

— Да, прости, мама, не надо об этом, это ужасно, — замялся Давид.

— Нет уж, раз мы заговорили на эту тему, давай расставим все точки над «ё». Его тесть позвонил мне на следующий день.

Стоит только догадываться, как он узнал мой телефон. И сказал, что если я не приеду к нему на свидание, карьере Кирилла наступит конец. И я со своим ублюдком, останусь без всего, и он, Кирилл по миру пойдёт. Он так и сказал. Он так и назвал тебя — ублюдком, и не смей больше мне делать больно, не смей, слышишь! — последние слова не были воспоминанием, они были брошены Давиду в лицо, словно месть за болезненную пытку.

Давид ненавидел себя, своего отца, весь этот мир, который нес его матери боль и разочарование.

И я, — говорил он себе, — и я, словно, последний подонок веду себя так по отношению к маме. И я, словно мой отец, год вожу её за нос, а она не знает, что я творю в своей жизни. Он решил завязать с наркотиками раз и навсегда.

На следующий день объявил это Машке, которая уже мало в подобные заявления верила. В тот раз он продержался три дня. Матери сказал, что уехал на дачу к друзьям, сам снял квартиру на неделю, заперся там, оставив в связных Марию. Через семьдесят два часа всё забыл, на всё плюнул, и купил себе дозу.

Тогда ещё действительно было всё хорошо. Тогда ещё у него была другая жизнь. Мама была шатенкой. Небо было голубым и было время, чтобы увидеть всё это.

После седьмого класса, он поехал в пионерский лагерь. Лагерь находился на берегу моря. Раньше, Давид никогда не был на море. И никогда не был в лагере. Второе его пугало. Первое влекло. Победило первое.