Тимур Темников – Герой (страница 10)

Опьяняющий воздух, наполненный йодом и озоном, гладил лёгкие. Солнце больно напекало спину, и в ход шла сметана, накладывалась жирным толстым слоем на коричневую кожу, обжигая приятной прохладой.

В отряде с ним был его одноклассник Витька Горбунов, шалопай и двоечник. Но это всё же лучше, чем никого. В последствии, этот шалопай и двоечник оказался в глазах Додика именно тем, кем и должен был быть.

Сперва, они объединились вдвоём, чтобы не утонуть в пучине новых впечатлений. Всё новое поначалу всегда вызывает лишь тревогу. Это потом, человек начинает различать краски, цвета, оттенки, а вначале он всё видит только черно-белым.

Окружающие девчонки или совсем страшные, или первые красавицы; мальчишки — самые злостные хулиганы или последние слюнтяи; все на тебя смотрят или коллективно игнорируют — эдакая зебристость восприятия.

С Витькой их поместили в одной комнате. Следующая партия встревоженных юношей и девушек, должна была приехать через один-два дня. А пока они жили вдвоём. Заняли места, кто какие хотел. (В другой раз, так близко жизнь их столкнула тоже в одной комнате — в одной палате центра реабилитации наркоманов. Но это было, гораздо позже. Тогда же, юноши не знали о наркотиках и далеко в будущее не заглядывали.)

Вожатая — девушка, с огромными голубыми глазами и маленькой грудью, собрала их в холле и рассказав распорядок дня, объявила, что основные собрания будут завтра, когда приедут все, а сегодня свободный день. Каждый может самостоятельно ознакомиться с достопримечательностями пионерлагеря.

При этом, она предупредила, что желающих ознакомиться с окрестностями вокруг лагерного забора, будут нещадно отчислять из рядов отдыхающих и с клеймом позора репатриировать на малую родину. Впечатление от первого контакта с элитой пионерского движения оставляло желать лучшего.

— И как тебе эта мадам? — спросил Давид у Витьки, когда они сидели на лавке, под кустом поздней сирени и аромат маленьких фиолетовых цветочков, собранных в кисти густо заполнял воздух.

— Какая? — отвлёкся от своих мыслей Виктор.

— Ну, наша вожатая, она даже не сказала, как её зовут, — возмутился Давид.

— Она-то, — отреагировал Виктор, — девчонка — что надо.

— Ничего себе девчонка, её же лет восемнадцать, — скривился Додик, и выпендривается она больно много, — «будем отчислять», — передразнил он скривившись.

Витька сверху вниз смерил его взглядом:

— Хе, а тебе сколько, — в тоне его была некоторая надменность, — четырнадцать. Разве это разница? И видел, как она волнуется, даже имя сказать забыла. Вот только грудь у неё маловата, — заключил Виктор.

Давид вдруг понял, что действительно всё так, что он тоже запал на девчонку, только не хватило ума понять это раньше.

— Зато глаза у неё красивые, — он зажмурился и подставил лицо раскалённому южному солнцу.

На следующий день был большой лагерный сбор, потом маленькое собрание отряда. В общем, началась ежедневная рутина, которая в сравнении с обычной жизнью всё же была ежедневным праздником на территории пионерлагеря.

На пятый день, появились желающие прогуляться вдоль забора с той стороны. Они были пойманы бдительным педагогическим патрулём, обличены во лжи и преданы анафеме, со всеми вытекающими последствиями отлучения от лона священной пионерской обители.

Но, почему-то подобная публичная экзекуция, страху на юных ленинцев в красных галстуках — не навела. Через две недельки, число диссидентов катастрофически увеличилось, а ещё через шесть дней, из рядов отдыхающих было отчислено одиннадцать человек. Причём трое из отряда, в котором был и сам Давид. Но ни он, ни его товарищ Витька, чудом не попали в этот черный список. Быстро убежали от физкультурника. Сорокалетнего юноши с обвисшим животом, свистящей одышкой, и высоким голосом.

— Фу, пронесло, — не мог отдышаться Давид.

— Это всё ты, не счастливый. Первый раз тебя взял с собой и сразу чуть не попал, ну тебя на фиг, — Витька тоже задыхался от вынужденного спринтерского забега.

— А я тебя сильно и не упрашивал, валил бы себе сам, как обычно это и делал. А то, пойдём, да пойдём. Я бы лучше, вон, на лавочке позагорал, — обиделся Давид.

— На лавочке, — передразнил его товарищ, — ты бы всё так на лавочке и валялся или с девчонками песенки разучивал.

— А что в этом плохого?

— А что в этом хорошего? Все ходят в самоволки — романтика. А ты… — он махнул рукой.

На следующий день, их вожатую Викторию Викторовну, в отряде, просто, Вику, вызвал к себе директор и, видимо, нещадно пожурил. Она пришла с отёчными, красными, зарёванными глазами.

Все собрались вокруг неё и стали утешать кто, как мог. Пока длилось гудение сочувственных фраз, Виктор Горбунов, сбегал в лагерный сад, наломал с той самой сирени самых пушистых веток, и принес их Вике. Когда он протягивал их вожатой, Давид увидел, как она на него смотрит.

Её глубокие, красивые, широко раскрытые, голубые глаза, устремлённые на Виктора, источали верх признательности. «Как она дурацки улыбается!» — подумал Давид, развернулся и молча пошёл к себе в комнату. Он лег на кровать, заложил руки за голову и стал ждать, что кто ни будь из отряда придёт за ним и позовёт к остальным.

Но до отбоя он так и провалялся в одиночестве, и никто о нём даже не вспомнил. Он долго не мог уснуть ворочался и кряхтел, размышляя о скудоумии Вики, в силу которого она смотрела на Витьку так, как должна была смотреть на него самого. После отбоя, сосед по комнате, так и не пришёл ночевать.

Утром, не выспавшийся Давид, по сигналу горна, громко загудевшему из репродуктора, быстро вскочил с постели и первое, что сделал, швырнул (именно швырнул, а не кинул) взгляд на кровать своего товарища.

Тот, тихо, мирно посапывал, уткнувшись загорелым лицом в подушку. Давиду не хотелось с ним говоритьь, но злость душила. Тело опережало мысли. Он подлетел к кровати соседа и резко сбросил с него одеяло.

— Что валяешься? — заорал он. — Надо было раньше ложиться! Ты где был вчера после отбоя?!

Витька недовольно заурчал. Глаза не открывались, и Виктор, жмурясь, совершал насилие над собой, чтобы поднять веки.

— Ну что ты орёшь, — кривился он, — вот ты где был до отбоя, я же тебя не спрашиваю.

Давид ничего не ответил и побежал строиться на утреннюю зарядку.

В то день он не сводил глаз с вожатой. Ему казалось, что сегодня она не отводит взгляда с его товарища Витьки, а Витька, как ни в чём не бывало, занимается тем же чем и занимался раньше: бегает в самоволки, пристаёт к девчонкам, громко хохочет, вместе с ребятами одноотрядниками.

— Она, наверное, страдает, — думал Додик, — после того, что у них было. Витька — этот гадёныш, конечно, сказал ей, что-нибудь ужасное. А может, наоборот, наобещал с три короба. А она ждёт, дурочка. Ну, жди, жди. Так тебе и надо глупой. Нашла, кому верить.

С одной стороны, он понимал наивность своих рассуждений, с другой, неопровержимость своих выводов Его желчности, края было не видно. Он, действительно, был уверен, что «у них, что-то было». И даже, больше того, он был уверен, что «у них было это».

Жуткий удар со стороны всего человечества. А как же он?! Как же Давид?! Ведь это он нуждается во внимании своей вожатой, ведь именно к нему должна была обращать она свои взгляды.

А она, ничтожная, видела только Виктора, и даже всех остальных видела, но только не его.

О, коварство!

Хорошо, что до конца смены оставалось всего лишь три дня. Давид больше не мог выносить творившегося безобразия.

Все три дня он ни с кем не разговаривал. И, что самое страшное, ни для кого это не стало потерей, наоборот, словно никто ничего и не заметил.

В «Королевскую ночь», последнюю ночь смены, когда пионерам было позволено всё, или, почти всё в рамках дозволенного, Давид не пошёл на дискотеку. Он слушал музыку и смотрел на танцующие пары из своей лоджии.

Небо становилось темнее и темнее. Откуда-то появлялись и сгущались, прямо над танцплощадкой, тучи. Давид в душе ликовал.

— Вот, вам всем, — говорил он, — значит, я вам не нужен. Получите дискотеку.

Но, несмотря на угрожающий размер небесных хлябей, дождик лишь тихонько пошептался с листьями и, едва покапав на веселящийся народ, отправился восвояси.

Мерзко, тогда было на душе Давида. Он упал на кровать, отшвырнул подушку, и долго разглядывал потолок, тряся левой ногой. Потом он услышал шаги по коридору. Тихо подошёл к двери и прислушался.

Это была она! Вожатая Вика, что-то говорила чуть приглушённым голосом, в ответ ей вторил густой бас. Но, чей?! Совсем не Виктора. Вообще, какой-то незнакомый человек, которого никогда не было в лагере. Давид чуть приоткрыл дверь и увидел, как тоненькая фигурка вожатой прошмыгнула к себе в комнату. Дверь закрылась на ключ. Давид на цыпочках подошел к комнате.

И, о кошмар… Вздохами страсти, издаваемыми пионервожатой Викочкой, жар ворвался в его уши, пробежал по позвоночнику, ударил в колени и руки. Кто же смел трогать её тело! Как она могла допустить такое?!

— Ах, она шлюха, ах гадина, да, как она посмела предать их с Виктором, позорница!!! — пронеслось в голове.

Недавний враг Виктор, сейчас был ближе родного брата, если бы тот, конечно имелся. Горе, клеит крепче любой радости.

Он немедленно пошёл на дискотеку, разыскать Витьку. Того нигде не было. Сколько он не спрашивал у товарищей, где можно его найти, всё было без толку. С прошествием пары десятков минут, немного улеглось и душевное состояние. Улеглось и стало добродушно посапывать. Ощущение того, что на самом деле, ему не так уж и плохо, бодрило приятным июльским ветром.