Тимур Темников – Герой (страница 11)

— Да, — думал он, — Витьку то, как она кинула, а? Молодец!

Он присел на лавочке под тем самым уже почти отцветшим кустом сирени и наслаждался наступившей ночью. Стрекотание цикад, яркие звёзды, шелест листвы, ласкали его истерзанную душу. Он чуть прикрыл глаза, и всё явственней до его слуха стали доноситься знакомые звуки поцелуев.

Теперь они, конечно не вызывали гнева и возмущений, но порождали безудержное любопытство. Он поднялся с лавочки и медленно, стараясь не хрустнуть веткой, стал пробираться за сиреневый куст.

Через несколько секунд, он вновь был в предшоковом состоянии. Там стояли и целовались, как в кино, Витька и Ксюша из параллельного отряда. Он вновь вышел на аллею, набрал полную грудь воздуха и шумно выдохнул.

Стояла глубокая ночь. По балконам лазали не спящие пионеры и мазали уснувших себе подобных зубной пастой. Всем было весело. Одному Давиду было грустно и одиноко.

Он не любил вспоминать этот случай. Каждый раз, как и теперь, от этого эпизода своей жизни, Давида передёргивало. Он поморщился, и воспоминания перенеслись в совсем недавнее прошлое.

Его ломало, и нужна была очередная доза. После нескольких «омоложений» в наркодиспансерах, мать ему больше не доверяла. Не рисковала выдать денег даже на хлеб, не отпускала с наличкой за солью.

Хотя, раньше, слепо верила, и даже сама давала на дозу, в надежде, что она последняя. Иногда, это было её страшное и самое сильное желание — «последняя» доза для сына, именно последняя. А ему нужен был укол, не мать, не бог, не жизнь, а только укол, только единственный живительный укол. Чтобы подышать, поесть, поспать, и все остальные «по».

Впервые столкнувшись с трудностью, возникшей из-за отсутствия финансов, он был в ужасе, но быстро нашёл выход. Вспомнил своего учителя Михаила, который говорил, что для того, чтобы найти бабки на герыч, нет никаких препятствий, кроме лени, да и та быстро проходит, лишь только начнётся кумар.

Он вышел на улицу, предварительно, так, на всякий случай, обшарив карманы, имеющиеся в доме. Но там давно уже ничего нельзя было найти. Мать пользовалась банковской карточкой, всё реже ночевала дома, и если появлялась, то изрядно выпившей. Для того только, чтобы рассказать своему обкумаренному чаду, о том, как он, подонок, сломал ей жизнь.

Давид попытался вдохнуть, как можно больше воздуха. Всё тело выворачивало на изнанку. Зачем же было тянуть до последнего! Ах, да он же пытался в очередной раз покончить с наркотиком и продержался целых двадцать четыре часа!

Додик зашёл к паре знакомых, но тех или не было дома, они так же находились в поиске дозы счастья, или же смотрели на него узкими зрачками, полными вселенского благодушия.

Выйдя в город, он побрёл на знакомые улицы, которые были известны каждому наркоману. Там сегодня тоже было, на удивление пусто. Лишь на одной из лавочек сидела девчушка, лет пятнадцати.

Глаза, зеркало души — это паспорт наркомана, обезумевшие от ломки, покрытые какой-то пеленой тоски и боли, они совсем не сочетались с дурацкой улыбкой напряженного лица.

Незнающему покажется, что просто сидит, какая-то девушка, и улыбается своим воспоминаниям. Но Давид понимал, что всё далеко не так. Он сразу просёк, что дама давненько без кайфа, а сейчас сидит и ждёт, чтобы кто ни будь, кто поймет её, помог достать порошок.

Несчастная, она, видимо, недавно подсела, благодаря какому ни будь дружку, который снабжал её герычем… А теперь, наверное, с дружком пасюля вышла.

Размышляя так, он подошёл к ней, посмотрел понимающим взглядом и спросил.

— Деньги есть?

Она сразу полезла в сумочку, дрожащими руками три сотни, и протянула Давиду.

— Ты что, красотка, не соображаешь, ты думаешь мне не надо? — искренне возмутился он.

Девушка, не понимающе, чуть раскрыв рот, будто извиняясь, пожала плечами.

— Ты дала на единицу, понимаешь, — он помахал бумажками у неё перед носом, — на единицу, а мне надо две, а ты что, вовсе не будешь? — он знал, что здесь можно и надавить. Девчонка была неискушенной в тонкостях развода.

— Но у меня ещё только сотня, — жалобно пролепетала она, быстро вытащив и протянув вторую бумажку.

Давид смотрел на неё свысока, предвкушая, как иголка, через несколько минут, осторожно, чтобы не порвать, войдет в вену, и по телу разнесётся волна блаженства.

— Ну, ладно, — нехотя сказал он, — барыга знакомый, немножко в долг сыпанёт. Сейчас подлечимся. Не горюй. Сиди здесь и жди меня, через пятнадцать минут буду.

— Только быстрее, пожалуйста, — жалобно простонала она.

Он развернулся и пошёл в подъезд, в знакомую квартиру. Прямо здесь за углом, на пятом этаже старой хрущёвки. Барыга, уже был другой, не Шаман. Того здорово отметелили, подвязавшие нарики. И после полугода в реанимации, он теперь разъезжал по дому в инвалидной коляске и занимался вполне легальным бизнесом — разводил маленьких почти карманных и очень дорогих собачек. Зарабатывал, конечно, меньше, но тоже неплохо. Правда, ходить так и не научился.

Этот встретил, через дверную цепочку, не разговаривая, взял деньги и сунул два расфасованных пакетика.

Давид сел на подоконник, достал небольшую фляжку с водой, пенициллиновый пузырёк, шприц, и через пять секунд был в норме. Он вышел весёлый, щурясь посмотрел на солнце, потом на летнюю зелень, потом на пыльный тротуар. И радуясь жизни, зашагал по направлению к дому.

Конечно, он не собирался возвращаться к той глупенькой девчушке. Доза пригодится ему сегодня вечером. Своё здоровье дороже. А её было искренне жаль. Нельзя поддаваться на такие вещи.

— Ничего, впредь наука, — вслух проговорил Давид, — думаю, у меня ещё будет время извиниться.

Действительно, время пришло. Пришло быстро, через два дня. Он, уже при деньгах, вновь появился в этом дворе. А она, снова сидела на той же лавке, грустная, словно побитая собака.

Сегодня, он шёл не подлечиться, он шёл за дозой на завтрашнее утро.

Сначала, Давид хотел пройти мимо, но потом, так, как находился в прекрасном настроении и не боялся, что последнее может быть испорчено, всё же приблизился.

Он остановился в двух шагах от девушки и стал с интересом разглядывать её фигуру. Она сидела, опустив голову на руки. Волосы, ниспадали чуть ниже локтей. Плечи неровно подрагивали.

— Эй, — прошептал Давид, — эй, ты меня слышишь?

Девушка подняла голову и посмотрела ему в лицо. Она, плакала. Беззвучно, словно обречённая на колбасу, лошадь. Глаза её медленно наполнялись прозрачной влагой, которая тоненькими струйками стекала по обеим сторонам её щек. Она уже не улыбалась.

Увидев Давида, она чуть вздрогнула, а потом, лицо её выразило такую бездонную ненависть, что, в этот момент, ему показалось, будто он вернулся в то прекрасное время, когда ещё был способен любить, ненавидеть, испытывать стыд.

Но ощущение длилось не долго, всего лишь мгновение. Потом она, словно ребёнок надула губы, приподняла и свела брови, словно извиняясь за свою бестактность, и жалобным голосом спросила:

— Ты принёс?

Он не знал, что делать, толи смеяться, толи нагрубить. Но, выбрав первое, вдруг, громко расхохотался.

Она вздрогнула, чуть откинулась на спинку лавочки, долго смотрела на Давида, потом медленно сначала, а затем всё быстрее и быстрее стала хохотать, жадно заглатывая воздух лёгкими. Давид остановился так же резко, как и начал. Теперь он смотрел на неё с удивлением и страхом.

А она громко, заливаясь, хохотала на всю улицу. Слезы не останавливались, а она хохотала. Давид, выйдя из оцепенения, подошёл к ней и резко щелкнул по щеке. Она замолчала и осталась сидеть, словно каменное изваяние.

— Пойдём со мной, сказал он, взял её за руку и быстро повёл в знакомый подъезд.

Она не сопротивлялась, семеня за Давидом. Подойдя к подъезду, он указал ей на лавку, отпустил руку, и сказал:

— Жди здесь.

Девушка безвольно опустилась на корточки. Молодой человек взбежал на четвёртый этаж и позвонил в квартиру. Ему, как и раньше сунули в руку два пакета. И он, быстро развернувшись, через три ступеньки побежал вниз.

— Пойдем.

Он вновь сжал её вялую руку и завёл в подъезд. Они поднялись к подоконнику. Давид извлёк всё необходимое из карманов. Взболтал пузырёк, наполнил шприц и стал искать вены у своей невольной подруги.

Конечно, он знал, что через несколько часов, всего через несколько часов пожалеет о содеянном. А может быть, в глубине души, уже жалел об этом. Но сейчас, сейчас перед ним стояли все обиженные, обманутые, униженные, искалеченные им самим люди, перед которыми он, не осознавая того, просил, таким образом, прощения.

Игла быстро нашла вену, девчушка выпрямилась, и глаза её стали излучать ту самую, известную только наркоману, любовь к миру.

— Ну, — Давид взглянул на неё, — теперь всё ок?

Её лицо расплылось в улыбке.

— Да, — шёпотом ответила она.

Он кивком головы предложил ей спуститься. Они вышли во двор, потом, не спеша, и не сговариваясь, направились к познакомившей их скамейке. Когда они уселись, Давид спросил:

— Тебя чего так кумарит — то, я когда без этого дела долго, так на месте усидеть не могу, весь напряжённый делаюсь, а ты как тряпка висишь.

— Не знаю, — пожала она плечами.

— Ты давно ширяешься, — продолжал расспрашивать Давид.

— Месяц, — мягко ответила она и снова замолчала.

— Первый раз, что ли ломало?