Тимур Темников – Герой (страница 8)

Давид понимал, что этого тощего придурка можно отделать по первое число, как последнего урода. Ему того очень хотелось, но где потом искать порошок?

И потом, все барыги похожи один на другого. Все сначала ласковые и нежные, а когда нет денег, и ломает, как последнюю суку, ни одна тварь не протянет и четверти единицы.

Они будут так же, а может быть, ещё более любезно расшаркиваться, говорить, что товара нет, сочувствовать, а в душе куражиться над клиентом, зная, что тот всё равно, самое большее, через шесть часов, по сусекам наскребёт нужную сумму. Где эти сусеки, опять таки, их не волновало. Бабки появлялись — герыч прямо пропорционально.

Разница торгашей была, разве что в наглости перед законом. Одни ныкались по квартирам и торговали через дверь с наброшенной цепочкой, другие, как например, Шаман, побольше отстёгивали ментам и могли толкать товар где ни будь в подворотне из машины, в которой сидела парочка толстолобиков.

Сейчас, это поганец Шамуров улыбался в открытое окно, с переднего сиденья потрёпанной «шестёрки».

— Нет, больше не надо, — спокойно ответил Давид.

— А что ж так, ты ведь всегда при денежках, что бы больше не взять. А то мой купец говорит, что, возможно, завтра не будет ничего, караван, вроде взяли.

«Благодетель хренов», — подумал Давид. Он уже не раз слышал подобные песни и знал, что это обыкновенный, примитивный развод.

— Нет, — ответил он. Протянул деньги, взял наркотик, сунул в карман и, развернувшись, быстро пошёл проч.

Дозу он взял на завтра, на утро. Вообще, удивительно, как живя с матерью, и год вмазываясь, он ни разу перед ней не засветился.

Правда, в начале наркоманской карьеры, был случай — Додик сказал матери, что колется и пообещал исправиться. На том и порешили. С тех пор мать ему долго ещё доверяла.

Утром, чтобы встать с кровати, он сначала бодяжил героин. Когда-то он кипятил его в ложке, над пламенем зажигалки. Но, добрые люди сказали, что так много порошка теряешь, и теперь он просто встряхивал всё с водой, в пенициллиновом пузырьке.

Ширялся.

Потом, педантично заметал следы. Всё прятал. Шприц сразу в карман куртки, что бы потом, выйдя на улицу, выкинуть. Пузырёк в стол, подальше, за тетради. Если брызги крови на постели, была всегда под рукой перекись водорода. В кармане, всегда атропин, если что, закапать, чтобы не бросались в глаза, узкие зрачки.

Иногда он удивлялся сам себе. Осторожность осторожностью, но год! Даже Машка, которая всё уже знала, пыталась вытащить его своими силами, не прибегала к помощи матери Додика.

И вот, отучившись день в институте, ужаленный шестьдесят минут назад, прикупивший дозу на завтра, сейчас он вновь сидел на кухне и как ни в чём не бывало, разговаривал с матерью. Разговор об отце всплыл, как-то сам собой.

Давид помнил жуткую картину своего детства, которая не покидала его наяву, и очень часто приходила во сне, но он научился жить с ней, как с неотъемлемой частью существования. Не обращал внимания, как человек не обращает внимания на то, что дышит.

Те слова, которые он услышал от отца и не понял, в силу детского интеллекта, сейчас его коробили. Он ненавидел папашу, за то, что тот совершил, и в то же время, испытывал какое-то неясное чувство стыда за мать.

И тут, чтобы избавиться от неприятных воспоминаний сложился удачный момент.

Мама размечталась, о том, как Давид женится на Машке, и они родят ей внука. Каким тот будет большим и смышлёным. И какой она станет прекрасной бабушкой.

— А что с ним делать-то, с ребёнком? — прервал её на полуслове Давид.

Мать от удивления раскрыла глаза:

— Как что, сынок — воспитывать.

— Хм, воспитывать, а это как, — Давид не стеснялся раздражения своём голосе.

— Ну, как, сынок, как я тебя воспитывала, — растерялась мама.

— Положим, как ты меня воспитывала, будет воспитывать Машка, а я то, что буду делать?

— То же самое, — пожимала плечами мать.

— Зачем?

Мать ничего не нашлась ответить. После долгой паузы, Давид попросил:

— Расскажи мне об отце, — он взял её руку в свои ладони и почувствовал, как та вздрогнула.

Мать умоляюще посмотрела на сына:

— Зачем тебе?

И тут началось индийское кино.

— Как это зачем, я хочу знать о своём отце, имею я на это право или нет?!

Мать долго смотрела на него. Он видел её жалобный взгляд, дрожание подбородка, и молчаливую слезу, катившуюся по левой щеке.

— Ты стал злым, сынок, что с тобой? — спросила она, вытирая с лица солёную горечь давней обиды.

— Со мной, ничего, — медленно, жёстко говорил он, — просто, — он делал длинные паузы между словами, чеканя каждую букву, — я хочу знать о моём отце.

Мать смотрела то ли жалобно, то ли гневно.

— Сынок, ты же всё знаешь, ты же всё видел собственными глазами, разве ты не помнишь? Зачем ты делаешь мне больно?

— Зачем я делаю тебе больно?! — почти заорал Давид. — А ты не делала мне больно, когда говорила мне, какой он хороший, замечательный, наш, папочка!? А потом он устроил этот кошмар, после которого я год заикался и мочился в постель. Зачем ты обманывала меня?! Зачем ты растила меня без отца. За меня некому было заступиться в детстве. Со мной никто не выходил на рыбалку, о которой я бы с гордостью рассказывал потом в классе. Я ни с кем не чинил его машину. Меня никто не учил водить. А всё по тому! — орал Давид, — что у меня, благодаря тебе, не было отца.

— А, я, сынок, а как же я, — рыдала мать.

— А ты… — а тебя, он тогда назвал шлюхой, и спросил, понравился ли тебе короткий член!

Мать вскочила из-за стола и, закрыв ладонями лицо, кинулась в спальню.

Давид остался сидеть на кухне. Он держал ложку в сжатом кулаке, пальцы его побелели, глаза его пересохли, а душа его была раздавлена собственной яростью.

Ему было стыдно, больно, но в то же время ему было хорошо. Хорошо, от того, что слова, которые он всю жизнь носил в себе, которые просились на волю, терзая его воспалённое сердце, наконец, были отпущены.

Словно взрыв много мегатонной бомбы рванули они в воздухе, произведя невосстановимые разрушения. Но ему чувствовалось, что так теперь гораздо легче, что если сейчас, что-то построится, то это что-то будет гораздо прочнее и красивее прежнего.

Сейчас, на эти минуты, он даже забыл о том, что он наркоман, забыл о том, что завтра нужно будет идти за новой дозой, о том, что снова будет брать у матери деньги, в которых она никогда не отказывала любимому чаду. Сейчас он был сыном, мужчиной, человеком, пусть грязным, но зато честным.

Он сидел и слушал рыдания матери.

Через пару минут, когда волна шока схлынула, он подошёл к кровати, на которой лежала Наталья Валерьевна, обнял её за плечи, поцеловал всхлипывающую в волосы и сказал:

— Прости, мама, но, когда-нибудь, я должен был это сделать.

Она повернула своё заплаканное лицо к сыну, протянула к нему руки, обняла, уложила с собой рядом, поцеловала в лоб.

— Сынок, — говорила она, — я понимаю… сейчас только поняла, как тебе погано было все эти годы, — она вздыхала, — словно хотела вдохнуть весь воздух находящийся в комнате. — Я не думала, что тебе так плохо и больно. Считала, что всё уже позади, что всё уже пережито и забыто. Я конечно, ошибалась, но я твоя мать, — вдруг изменила она тон, — что за слова ты мне говоришь?! Неужели ты считаешь, что сын может говорить матери подобные вещи?!. Хорошо, я расскажу. Мне никогда не хотелось трогать эту тему. О, Боже! — она устремила глаза в потолок, манерно заламывая руки. — Ты жестокий, сын, но, возможно я в этом и виновата. Я расскажу тебе об отце. Но скажу сразу. Я не знаю, где он. Знаю лишь, что когда-то давно он уехал из страны, и даже, не знаю куда, — она вздохнула вновь, посмотрела на Давида, увидела в его глазах холодное ожидание и продолжила свой монолог. — Мы познакомились, когда падал теплый пушистый зимний снег. Твой отец подал мне руку, когда я выходила из трамвая. Подал, просто так. Знаешь, когда незнакомый человек, вот так, запросто подаёт тебе руку — это производит впечатление, — она вытерла глаза.

Я была ещё юной девчушкой, мне было восемнадцать лет. Он улыбнулся своей неотразимой улыбкой и сказал:

— Сегодня день влюблённых, может быть, мы встретились не просто так?

— День влюблённых? — удивилась я.

— Да, есть такой день. Называется День Валентина — это святой, покровитель влюблённых сердец, а ещё сумасшедших. Но ведь все влюблённые сумасшедшие, не правда ли?

А в те годы, мы конечно, про подобные праздники не слышали. Это сейчас валентинки в феврале на каждом углу продают. Сначала я думала, он шутит, а потом, он рассказал, что часто, по долгу службы ездит в загранкомандировки. Рассказал, как люди празднуют такой день. Как дарят друг другу маленькие открытки в форме сердечка. Ну, в общем, делают всё, что делает нынешняя молодёжь.

Но в те годы это казалось какой-то сказкой, красивой, светлой небылицей, в которую не до конца верилось. Знаешь, у него был такой мягким, вкрадчивым, чуть хрипловатый голос. Хотелось слушать и слушать. Ноги шли сами собой. Ничего вокруг не замечалось. Не помню, как мы оказались у той самой хрущёвки, где жила наша бабушка. Ты её помнишь?

— Помню, — соврал Давид, видя как глаза матери посветлели и покрылись какой-то мутноватой пеленой. Она избавилась от суеты этого мира и погрузилась в воспоминания.

— Я слушала его и слушала, вдруг он спросил: «Почему мы остановились?». Я огляделась вокруг и увидела, что мы стоим у порога моего дома.