Тимур Темников – Герой (страница 30)
Но сейчас, размышляя над прожитым, Давид приходил, пусть на мгновения, на секунды, к блиставшей солнечным светом мысли, не надо считать одно глупым, другое недостижимо мудрым. Не нужно заранее опуская руки и перед тем и перед другим, любым способом избегая принятия каких либо решений в своей жизни кроме одного единственного и что не наесть мёртвого решения — убежать.
Не нужно оборачивать ценные мгновения своего существования в безвременное, тупое жизнепрожигание.
Но тут же в Двиде просыпался другой человек. Он нелепо оправдывал Додика, доказывая ему обратное.
— А разве ты не жил? — говорил он. — Ты не боролся? Помнишь, когда тебя кинула Лиза, ты ведь смог прийти к Михаилу и настучать ему по роже. Ты ведь это сделал.
Когда Лиза отказала в дозе, захлопнув дверь перед носом Давида, конечно же, он пошёл к товарищу. Молодой человек позвонил ему и попросил о встрече. Мишка хмыкнул, и они договорились встретиться всё в том же кафе.
Додик поразился перемене Михаила. Он вёл себя резко, грубо, надменно. Это больше не был заботливый друг, наставник, старший камрад, спешащий помочь.
— Ну, выкладывай подробнее, что у тебя. Я спешу.
Давид отметил про себя, что вальяжный тон и размеренная речь, совершенно не соответствовали, якобы имевшей место, торопливости.
И тут он, вдруг, понял, что его здесь не сильно-то и жаждали видеть. Догадки в его голове сменяли одна другую. В голове пролетали фрагменты большой картины последних недель его жизни. И он задал вопрос, в ответе которого уже не сомневался.
— Так это всё ты? — прозвучало сдавленно и тоскливо.
Так его никто никогда не обманывал.
Тут же он подумал о том, как обманул Машку, мать. Горько… Очень горько.
— Не дурак, не дурак, — Михаил похихикивал, курил и поглаживал ладонью карман своей рубашки, — да, ты не суетись, давай, пивка выпей. Или ты ко мне за дозой пришёл?
Обидно! Обидно! Обидно! Но волшебная фраза «за дозой», вводила в лёгкое оцепенение. Чувства уходили на второй план, оставалось лишь желание. Огромное желание употребить, вмазаться, ширнуться, пустить порох по вене.
— Да ты присаживайся, в ногах правды нет, — продолжал Михаил, указывая небрежным жестом на скамью.
Давид присел, и робко глядя на вчерашнего друга, ожидал, какая же метаморфоза произойдёт с фразой о дозе.
Вдруг добрый Мишка, старый товарищ, друг, можно сказать, просто так, по старой доброй памяти, бросит ему сейчас на стол заветную частичку порошка, завёрнутую в папиросную бумагу.
А, может он тоже потребует денег — тогда придётся их найти. Тогда уж точно придётся их найти. И Давид понимал, что в этом случае он перевернёт всё верх дном, но найдёт.
Самое страшное, если он откажет и за деньги! Что делать тогда?! Куда бежать?! Кого просить?!
— Возьми себе пивка, — вновь услышал он фразу Михаила, словно время повернулось вспять и отбросило его на пару минут назад. — Возьми, расслабься.
— У меня нет денег.
— Нет денег? — переспросил он. — Нет денег! — Михаил выпучил глаза и наморщил нос. — У тебя нет денег даже на пиво, а ты пришёл за дозой. Ведь за дозой, а?! — издевался он.
Давид, хлопал глазами, пытаясь не заплакать.
— А, прости, как я мог так плохо о тебе думать. Нет, конечно, нет, ты просто пришёл к старому доброму другу, которого когда-то спас в институтском сортире от неминуемой смерти, isn't it?
Давид не поднимал глаз.
— Ну тогда, извини, у меня нет времени, я ведь с тобой уже расплатился Лизкиной попкой. Девка ведь ничего, а? Ладно, мне нужно идти, — Михаил сделал жест, будто собирался встать из-за стола.
— За, дозой, — мгновенно среагировав и испугавшись, что не успеет, почти прокричал Додик.
— За дозой, мой милый, ходят с деньгами, а ты пустой. Так что, здесь разговора у нас не будет.
Давид чувствовал, что такое реальность. Реальность, изменившаяся вдруг, повернувшись оборотной стороной — ужасной стороной.
Всё происходящее было, как во сне. Давиду казалось, что он видел всё происходящее раньше, давно, видел чем закончится дружба с Мишей, и ублажавшую а, а потом улизнувшая Лизу, и первую пробу порошка. Но если он видел чем всё закончится, зачем же он целенаправлённо сломав голову пёрся в это дерьмо?!
А ведь Машка предупреждала…
— За что? — будто сам у себя, спросил Давид.
Михаил, словно читал его мысли, и почти, одновременно с ним начал говорить:
— За что? Ты спрашиваешь, за что?! А ты думал, я должен тебя век благодарить, ботинки тебе чистить. Спаситель ты мой. Скажу тебе, что я получаю огромное удовольствие, глядя на то, как такие — он привстал со скамейки и ткнул в грудь Давида указательным пальцем, — слюнявые мальчики, возомнившие, что жизнь создана для них, сами становятся чьими-то рабами, говёными рабами.
Казалось, вся злость мира сейчас собралась в одном месте, Мишкиных глазах. И изливалась раскалённым потоком на Давида.
— Вот, ты такой классный, благородный и чувствительный парень, беседовал беседы со мной о красоте, и наверняка, думал, что ты сам не такой дурак. Думал, да, думал?! Михаил был красным от напряга и нескрываемой злости.
Додик решил, что с ним лучше не спорить, хотя и был с ним не согласен. Ведь он, действительно сочувствовал Мишке тогда, и ни в коем случае, не хотел унизить. Излагать же ему своё мнение, сейчас не стал, боясь ещё худшего поворота событий. Он лишь ещё больше втянул шею и тихо произнёс:
— Да, думал…
— А-га, думал, ты никогда не свяжешься с такой гадостью, и будешь чистеньким, умненьким, сладеньким всю жизнь. Ничего подобного! Я сделал из тебя то, чем ты есть сейчас. И, заметь, мне не стоило всё большого труда, я тебя не мучил, не заставлял, а лишь сорвал пелену, которой ты прикрывался. Я показал тебе, что дурачок-то у нас ты. Ты — слабак и ничтожество, прикрывавшийся своей правильностью. Внутри же ты как был, так и остаёшься — полное говно. И это ты, говно, будешь чистить мне ботинки. Будешь, а?! Будешь?! Что молчишь?!
Михаил схватил Додика за подбородок.
Давид молчал, потупив глаза.
— Ах, я забыл волшебные слова, — шипя, как змея продолжал Михаил, — получишь бесплатную дозу. Ну, как тебе?
Мишка задрал ногу на стол и сунул под нос Додику туфлю. Давид посмотрел на своё нелепое отражение, в отполированной до блеска обуви.
— Давай, — подтрунивал Мишка, — нежно, рукавом своей дорогой рубашечки, купленной любимой мамусечкой.
Вопрос «за что», вновь возник в голове Давида острой болью. Казалось, что кумар, словно шаровая молния, собравшись воедино, одномоментно шарахнула по глазам, вискам, затылку. Слёзы хлынули из глаз.
Додик вскочил с места и ударил Мишку в лицо кулаком, наотмашь. Выскочил из бара и прямиком отправился домой.
Идти было далеко. Редкие прохожие отскакивали в сторону. Над городом, сгустилась ночь, а Давид бежал и плакал. Бежал, потому, что так меньше болело тело, плакал оттого, что так меньше болела душа.
Он промучился всю ночь, корчась в кровати. Его простыня и подушка, под утро были сырыми и смятыми. Додик встал, добрался до телефона и позвонил Михаилу.
— А, это ты, ну что ты хочешь? Прийти почистить мне ботинки?
— Нет, я куплю, — зло прошептал Давид, — сколько?
— Мой мальчик не знает, ути-пути…
— Не тяни.
— Две сотни — единица.
— Где?
— Там же, через три часа.
— Через три часа, да я же умру! — Крикнул Давид, и услышал, как мать ворочается в постели.
— Твои проблемы, родной.
— Хорошо, — Додик повесил трубку.
В тот день, к матери в карман, он залезть не решился. Просить, тоже испугался.
В общем, дело обошлось получением половины дозы, после символической чистки ботинок.
«Какая же он сволочь» — думал сейчас Давид. И с ней, с этой сволочью, Додик связал себя надолго. А тот, в свою очередь, обучил его всем премудростям добывания денег.
Однажды, Давид развёл даже Машку. Всё происходило уже после того, как он захлопнул перед ней дверь и послал, куда подальше.
Где-то через месяц, он ей позвонил и предложил встретиться. Машка заплакала. Она первый раз плакала при Додике. Нет, он, конечно, этого не видел, он чувствовал, слыша её прерывистое дыхание, тихий голос. Иногда, она всхлипывала, потом не дышала, наверное, боясь разрыдаться.
— Зачем ты звонишь? Я не хочу тебя видеть, — сказала она, сразу узнав Додика.
— Мне хотелось извиниться. — Говорил он в трубку. — У него получалось искренне, хотя он надеялся, всего лишь, урвать денег на дозу.