Тимур Темников – Герой (страница 32)

Наркоманы и пленники Бахуса, почему-то, по непонятным даже им самим причинам, ну никак не уживались в одном месте. Потому, нариков, старались класть в отделения для острых психозов.

Они там, во-первых, спокойнее себя вели, потому, как боялись пациентов, а во-вторых, учёные мужи считали, что воспоминание о пережитом, поможет больным по выписке, как можно дольше продержаться без наркотиков.

И здесь, с наркозависимыми, не церемонились. Они могли лежать на вязках по три, четыре дня. Лишь раз-два, за сутки, подходил санитар внушительных размеров, и отвязывал одну, потом другую руку. Давал утку, иногда отводил покурить.

Конечно же, Давиду не понравилось подобное обращение. Первые четыре дня ломки вообще, самые болезненные трудные и капризные. Когда подошёл санитар, Додик умолял, шептал, обещал быть самым лучшим, только бы тот его развязал.

Но санитар выполнял свою работу добросовестно, немногословно и без лишних эмоций.

Всё сделав он ушёл, не отреагировав желаемым образом на просьбы — Давид стал кричать, материться, требуя свободы, и обещая всем показать самые неприятные вещи, после освобождения из вязок.

Под вечер когда доктора покинули отделение. А медсёстры пили чай, где-то за закрывающимися, вагонного типа замком, дверями, в палате на тридцать коек оставался дежурить молоденький санитар.

Давид решил взять всех «штурмом». Он закричал, выгнулся на кровати, до боли стянув себе вязками руки и ноги, и с пеной у рта, стал выкрикивать сдавленным голосом ругательства вперемешку с требованиями свободы.

Проживающие в палате, а их было ещё двадцать девять, все как один повернулись к нему. Все были страшные, непохожие друг на друга — словно недоделанные чудовища из фильмов ужасов.

Глаза одних были как у японцев, другие смотрели злобно и пронзительно, третьи — отрешённо, но в этой отрешённости больше всего, почему-то виделась угроза. Эта отрешённость словно проникала в самую сердцевину души и царапало слово «страх» на сердце.

Санитар не подумал подойти, напротив, он встал и нарочито, захлопнул за собой дверь в палату.

Давид продолжал выгибаться, разбрызгивать пену и орать, на чём свет стоит.

Несколько больных встали со своих постелей, и подошли к нему.

Давид, испугался, но решил продолжать наступление, закрыв для храбрости глаза, что бы вокруг ничего не видеть.

Остальные пациенты тоже начали вставать с кроватей и подходить к корчащемуся телу Додика, окружая его со всех сторон.

Когда Давид попытался в очередной раз набрать полные лёгкие воздуха, он почувствовал на своих губах солёный вкус и ощутил неприятный запах чьей-то ладони. Открыв глаза — он увидел жудчайшую вещь: его окружали десятки лиц, и одно из них, самое страшное, вытаращенными глазами, неправильной формы, широким грязным носом, и коричневыми обломками зубов, нависало ближе всех. И его гадостная ладонь, закрыла сейчас рот Давиду, а грязные пальцы второй руки зажали нос.

В болезненный мозг Додика, вошла калёной стрелой и там застряла мысль «сейчас грохнут». Вот так, в дурдоме задушат грязной рукой. Неужели, последнее, что он увидит перед смертью — жуткое рыло этого недоумка?!

Кислород, катастрофически заканчивался. Давид, тщетно пытался вырваться, извиваясь пуще прежнего. Но руки, принадлежавшие окружавшим его кошмарным личностям, схватили Додика за все части тела, упёрлись в живот, бёдра, грудь, прижав к кровати так, что бы он вообще не мог пошевелиться. И уже теряя сознание, сквозь звон в ушах, он услышал: «Переворачивай его жопой к верху, ща я ему как впердолю!»

Изголодавшийся по кислороду мозг Додика, немедленно выдал его представлению картину, как его будут насиловать, жалкого, беспомощного, связанного по рукам и ногам. Внутри его головы, кто-то тихо и протяжно заскулил.

— Фу, фу, да он обосрался, — донеслись голоса, и Давид почувствовал, что лежит на куче собственных испражнений.

— Серун! — уродливое лицо хлопнуло его ладонью по щеке. — Живи, серун, дыши, и закрой рот.

Больше Додик концертов не закатывал. Тёплое дерьмо он был готов сожрать от счастья, видя в нем избавление от поругания его юношеской чести.

Предварительно погремев ключами, в палату вошёл санитар.

— Фу! — скривил он лицо, — Додик, да ты обгадился, засранец.

Давид увидел, что тот подмигивает кому-то в глубине палаты.

— Ну, поваляйся, пока. А я скоро простынку принесу. «Скоро», длилось часа полтора.

На четвёртый день Давида отвязали, и ещё три дня он прожил в палате свободным человеком, ему разрешили перемещаться куда угодно — хоть до двери.

Оказалось, что подобная тактика усмирения всякого рода бунтарей, в арсенале отделения имелась давно. Конечно, это было дело рук не докторов, а санитаров и самих больных, врачи ни о чём не догадывались, а если и догадывались, то такое положение вещей их устраивало.

Страх — лучшее лекарство. Главное, что бы режиссёр не подвёл и вошёл в комнату вовремя. И такой вот подход, действовал круче аминазина, на всяких наркоманов и алкоголиков.

Рассказали же об этом Додику сами больные. То самое, страшное лицо, похлопало его как-то по плечу и усадило с собой на кровать.

— Да, не бойся ты, не бойся. Не трону я тебя, — пробасило шепелявя лицо. — Меня Игорем зовут…

Оказалось, Игорёк больной с детства: страхи, галлюцинации, бессонница, голоса в голове, вспышки гнева и агрессии. Сейчас он уже не казался таким страшным. Он сидел, сгорбившись, опустив глаза, сложив вместе ладони, просунул их в пах меж сцепленных ног и сказал всё тем же шепелявым голосом:

— Я не хотел тебя обидеть, ты не злись. — Он говорил быстро и непонятно, при этом через каждое слово, втягивая воздух сквозь зубы. — Ты знаешь, ты знаешь — продолжал он, — я бы тебе, я тебе ничего бы не сделал. Это всё Валерка, — кивнул он в сторону санитара и потёр друг о дружку ладони.

Тем не менее, лёгкая тревожность не оставляла Давида.

Он поднялся с кровати, как только Игорь убрал руку с его плеча. И в этот момент Додик заметил, как чудовище-Игорёк, угрожавший ему изнасилованием, вздрогнул, втянул голову в плечи и одёрнулся чуть в сторону.

«Да, он сам боится», — пронеслось в голове у Давида. Он боялся, что Додик сейчас, наотмашь, зарядит ему подзатыльник, а то и что хуже. Такое решение приятно удивило Давида, и рука его машинально занеслась вверх, что бы завершить ситуацию в предполагаемом русле. Но тут он услышал резкий окрик санитара:

— Эй, Додик, ща в глаз дам! Ну-ка, в койку!

Давид вздрогнул и опустил руку.

Но, вздрогнул не от окрика, а оттого, что осознал происходящее с ним. Он увидел сейчас позу несчастного Игоря. Не жуткого монстра, сумасшедшего убийцу, а несчастного, согбенного душевной болезнью и чёрствостью людской, человека.

Додик увидел в нём существо более несчастное, чем он сам, готовое за сигарету пойти на преступление. Не за дозу, а за обычную сигарету, готового выполнить любые, самые низменные поручения.

Вот отчего он вздрогнул.

Вздрогнул от себя самого.

Опустив руку на плечо Игорю, он мягко, по-дружески похлопал его. Потом подошёл к своей тумбочке, взял оттуда пачку курева, и отдал её Игорьку. Тот не поднимая глаз, но, улыбаясь во весь кривозубый рот, пробасил:

— Спасибо, — глотая согласные. И побежал курить в туалет. Но не успел он дойти до уборной, как раздал всю пачку соседям по палате, потому что каждый, завидев её в руках Игоря, просил угощения, а Игорёк был безотказным малым. Давид с грустью смотрел за происходящим.

Это заметил и санитар Валерка.

— Это что ещё такое?! — остановил он Игоря за руку.

Тот скривил лицо и быстро, быстро, картавя и шепелявя одновременно, стал объяснять, как мог, сложившуюся ситуацию. Завершив тем, что сейчас он пойдёт в туалет и покурит.

Надо сказать, что в психушках, больным, просто так, без надзора, да ещё во внеурочный час, покурить — просто невозможно. Запрещено потому что.

Сигареты им поштучно выдавал санитар, когда выходили на прогулку, или открывали раз в два часа туалетную комнату. Полулегально, сигареты разрешали держать только наркоманам.

Иначе те могли сутками хныкать и ходить за мед персоналом, вымогая табак. Курили они, правда, тоже, как и все — в отведенное время. Но им больше нужно было ощущение сигарет под рукой или запах табака. Это как свобода — у тебя есть и ты можешь воспользоваться в любую минуту… но, правда, только когда разрешат.

Свободолюбивый такой народ — наркоманы.

Санитар Валерка был ещё сам молод — студент второго курса мединститута. Работал недавно. И не успел зачерстветь к чужому горю, часто, на свой страх и риск, позволяя больным, если уж совсем приспичит — покурить. Открывал туалет, и давал зажженную спичку.

— Ладно, — сказал он и открыл четырёхгранником уборную, — чем бы ты прикуривал, спички то у меня?

— Ой, я забыл, забыл я, — топтался на месте и чесал за ухом Игорь, прикуривая сигарету.

Остальные тоже подтягивались к огоньку.

Несмотря на долженствующую репутацию такого заведения — страшного и странного, Давид ощущал себя здесь, словно, среди своих. Несчастные и отвергнутые. Он сейчас был таким же. С той лишь разницей, что их отвергли первыми, а он сначала отверг всех сам и лишь, потом оказался выброшенным за задворки социума.

Впрочем, задворки, отверженность, ненужность — всё это не так просто и наотрез, как кажется при первом взгляде.