Тимур Темников – Герой (страница 29)

— От наркотиков.

— А тебе это надо?

На такой вопрос спокойно ответить уже было нельзя.

— А для чего же я сюда притащился?! — Додик не скрывал раздражения.

— Ну не знаю, — продолжал доктор, спокойно улыбаясь и не отводя взгляда. При этом его стул завис в воздухе на двух ножках. — Может для мамы, или для папы.

— У меня нет отца, — всем видом показывая обиду, ответил Давид. Он давно усвоил этот безотказный приём, для вызывания чувства вины у окружающих. Выдавая фразу про полусиротство, в глазах собеседника, обычно он видел смущение и замешательство. Тут же следовали извинения, а дальше разговором уже управлял Давид.

— Ну, тогда, может для соседа, — продолжал, не меняя позы, доктор.

«Охренеть, я же сказал — хамло, надо валить отсюда» — подумал Давид. Мысли в голове суетились, как муравьи перед закатом.

— Ну, так что, — вновь ворвался голос доктора, — для кого пришёл-то?

— Для себя, — услышал Додик собственные слова.

— Прекрасно, и что же ты хочешь получить от всего этого, — врач развёл руками, показывая на него, себя, стены, окна.

— Я хочу больше не колоться.

— Ну, знаешь, — доктор пожал плечами, — хочешь не колоться — не колись.

Появившаяся робость, вновь сменилась агрессией.

— Ха! Не колись! Вы думаете, это так просто. Вы сами-то пробовали? Вы сами то знаете, что это такое? Не колись! — Раздражался Давид. — Как вообще вы можете лечить наркомана, если сами не разу не были под кайфом?!

— Уверяю, ты не первый, кто обвиняет меня в непонимании — спокойно отвечал доктор.

— Надо думать, строите тут из себя всезнайку. А сами…

— Пробовал, — не дослушал врач. — Но, скажу лишь одно, меня не приколол этот бычий кайф, когда тупо любишь весь мир до одури.

Как же, чеши, всем, наверняка, такую лапшу вешаешь. Ладно, тебя же твоей болтовнёй и прижмём к нужному месту, подумал Давид.

— Но, вы же не сидели на системе, вас не ломало?

— Нет, не ломало. Я же сказал — пробовал. Значит, это было один раз. Но сейчас мне хочется сказать тебе о другом. Коль уж ты пришёл сюда. Я не буду отучать тебя от наркотиков. Если ты действительно пойдёшь на встречу мне, а не будешь разыгрывать обиженного судьбой мальчика, периодически впадая в злобу, мы сможем понять, для чего тебе нужно колоться. Не телу, а душе, если хочешь. А выбор за тобой. Будешь ты вмазываться или нет — только твоё решение. Я не могу за тебя жить. Ты пришел и говоришь: «Я хочу больше не колоться». На самом деле стоит уточнить запрос. Сейчас я сформулирую более точно, — говорил доктор, — а ты можешь согласиться с ним или нет. Для начала запрос может звучать так — «Я хочу не хотеть колоться», — мне кажется, такая постановка фразы звучит более приближенно к твоему запросу.

Додик задумался.

— Да, наверное, так.

— Тогда давай забудем, что ты зависим. И поговорим о тебе. О тебе, как о человеке, а не как о наркомане. Забудем, в смысле не наплюём на данное обстоятельство, а не будем акцентироваться на нём, о'кей? Расскажи мне о себе. Можешь обращаться ко мне на «Ты», и просто Алексей.

— Ещё чего, вы мне не друг и не приятель, — парировал Давид, видя в переходе на такое обращение, угрозу подпустить к себе чужого, очень близко.

— Ну, дело твоё, — ответил доктор. — Я просто разрешил. А воспользоваться разрешением или нет — решать тебе.

Они говорили друг с другом по часу, раз в неделю. Но молодой человек, пребывал в состоянии диалога с доктором, практически всё время. Беседы не оставляли его даже во сне. Он спорил, слушал, соглашался, отрицал.

И даже в последующем, когда Давид оборвал терапию, мысли его, машинально возвращались к доктору, и Додик задумывался, о том, что бы доктор сказал по тому или иному поводу.

Коробящее слово, заново открытое на психотерапии, преследовало, с тех пор постоянно. «Инфантилизм» — звучит красиво, напоминая об испанских принцах, но означает совсем не благородство происхождения. Доктор, впервые произнёс его ещё в первой беседе.

— Ты избегаешь всего на свете, — говорил он, — ты избегаешь преград, трудностей, но вместе с ними избегаешь и радостей жизни. Часто, высшая радость состоит в преодолении. Ты прячешься за кого-то неведомого, большого, взрослого, словно маленький ребёнок, ты находишься в ожидании, что кто-то за тебя всё решит, всё сделает, тебя научит, — продолжал Алексей, — это инфантильность. Она всегда есть в каждом из нас, но есть ещё многое другое.

Алексей всегда размашисто жестикулировал и менял интонацию голоса.

— У ребёнка достаточно преимуществ, — например, ему не нужно думать о завтрашнем дне. Его жизнь обеспечат всеведущие взрослые: от горшка, до сказок на ночь. Но, у ребёнка совсем нет свободы. Свободы выбора, он живёт чужим умом, чужим опытом, а когда пытается выйти за грани этих рамок, взрослые тут же одёргивают его, любым способом. И такое происходит не только, в буквальном смысле с детьми, но и со взрослыми чьи жизни разделены большим временным промежутком. Человеку может быть сорок, а он пугается жизни, начальников, перемен, словно ребёнок. И человеку может быть двадцать, но он сам будет творить свою жизнь, лишь только по им написанному сценарию, понимаешь?

— Понимаю, — говорил Давид задумчиво.

— Вот и ты, — надеешься, на мудрость матери, любовь твоей девушки, прячешься в неге героинового кайфа. Ни с кем и ни с чем из них, ты не разговариваешь на «ты». Потому, что чувствуешь себя не ровней им. Это твоё собственное определение себя во всех перечисленных взаимоотношениях.

— Не понял? — Давид насупил брови.

— А так: если бы ты был с матерью на «ты», и видел в ней отдельную от тебя личность, ты уважал бы её, и не воспринимал в штыки её мнение и поведение, а понимал, что она может быть такой. Более того, она имеет право быть такой, просто лишь потому, что существует отдельно от тебя. Если бы ты был на «ты», со своей девушкой Машей, тогда бы любил её, а не использовал для удовлетворения своих потребностей в постоянном обласкивании и поддержке своего неуверенного, любящего постонать и пожалеть себя «Я». Если бы ты, на «ты» был с героином, то, испытав последствия, принеприятнейшие последствия, своего собственного порабощения — послал бы всё это на хер и не создавал видимости проблемы.

Алексей замолчал на секунду, ожидая реакцию Додика на крепкое выражение. Давид заметил, но виду не подал.

— Ты ото всех требуешь жалости к себе. Манипулируешь окружающими, потому, что не считаешь возможным, каким-то другим способом выстраивать взаимоотношения. Да ты и не предполагаешь этих способов. Ты, по жизни, словно маленький мальчик в супермаркете, закатывающий истерику из-за не купленного тебе Чупа-Чупса.

Слова задевали Давида, он был зол и возмущён. Ему хотелось огрызнуться, упереться и крикнуть: «Нет, ты не прав, Артур»!

— Вот, сейчас, ты испытываешь злость и обиду на мои слова. Задумайся, почему так происходит? Может потому, что я ставлю перед тобой зеркало, и ты видишь своё реальное отражение.

Давид чувствовал жар в затылке. Конечно, конечно зеркало… Но как тяжело видеть в себе то, чего видеть никогда не хотелось.

Наверное, Алексей поспешил. Наверное, он посчитал, что к четвёртой встрече Давид должен проявить себя. Не учёл доктор, что спешка важна, пожалуй, только при ловле известных животных.

Он поздоровался, указал на место, и ни слова не говоря, стал ждать.

— Ну и что? — через десять минут молчания, спросил Додик.

— Что ты имеешь в виду? — словно ничего не происходило, спросил в свою очередь врач.

— Почему ты молчишь?

— А что я должен делать?

— Помогать мне, рассказывать учи…

— Учить, вести, утирать сопли, — продолжил доктор.

— Ты сегодня не в духе? — спросил Давид.

— Да, не в духе, — Алексей решил специально пойти на конфронтацию, желая тем самым обострить процесс, — не в духе, — продолжал он.

Уставшим жестом помассировал лицо, и словно оправдываясь продолжил:

— Я думал ты созрел для того, что бы стать активным. И если не в жизни, то хотя бы в наших отношениях, проявлял то, что нормальные люди называют активностью, активным интересом, если хочешь. А ты ждёшь, когда я заведу тебя в твою же собственную личность потайными тропами.

— Что я должен делать? — повторил Давид свой вопрос.

Алексей молчал в ответ. Складывалась ситуация, переживая которую пациент или остаётся в терапии надолго.

Нарастало напряжение, и обоюдная тревога. Злость подступала к мышцам Давида, несколько раз, сокращая их, словно желая поднять его тело из кресла и вынести прочь из комнаты.

Потом, спустя время, Давид понял, чего от него хотел доктор… но тогда…

Тогда он лишь притронулся к пониманию, не умея определить осязаемое. Доктор, же, решил, что сделал достаточно для дальнейшего благоприятного развития событий. Решил, и ошибся.

Выйдя из диспансера, Давид «назло» всем, а особенно доктору, ширнулся и на следующую встречу не пришёл, даже в известность не поставив Алексея, о намерении покинуть терапию. Что думал и чувствовал по этому поводу врач, Додику оставалось лишь догадываться.

Смешно, конечно вспоминать сейчас подобное, хотя, что тут смешного. Всё это грустно, печально, глупо.

А, может, так просто легче всего — назвать свои неиспользованные возможности — глупостью, тем самым успокоить себя в своей несостоятельности. Найти рациональное зерно — «лучше ничего не делать, чем совершать глупость».